Усть-Кут.RU

Шибка перейдите - - СЮДА!

HomeShopsForumsArticlesWAPSearch
Welcome [Guest], Please (Register)  |  
Просмотр темы
Усть-Кут.RU | Культура и Искусство | Творчество • Искусство
Автор            TC Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 05:17
ПРОСТЫЕ И ХОРОШИЕ, короткие духовные РАССКАЗЫ из настоящей жизни.



«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 05:18
Мирослав Бакулин:

БЕРЁЗА




Перед моим домом стоит большая раздвоенная плакучая береза. Мы любим ее и зовем ее просто - родина. Она зеленая летом и в ветвях ее таятся сладкозвучные птицы, а осенью она становится оранжевой и осыпает нас маленькими золотыми монетками. И вот они приехали ее пилить, под тем поводом, что рядом с ней тянутся электропровода. Они бензопилой стали рубить ее кудри, посыпались на землю белы рученьки моей березы.

Я вышел к этим бессердечным людям из "Зеленстроя" и сказал им:
- Пожалейте нашу красоту, мы так любуемся нашей березонькой. Остановитесь, не пилите ее.

Их было пятеро у машины с подъемником, один сидел за рулем, и двое с пилой сидели в корзине. Среди них была женщина с копной крашенных черных волос вместо шапки. На нее падали снежинки, и они не таяли в ее волосах, так было холодно сердце этой женщины. Все они посмотрели на меня белесыми глазами, в котором не было ни упрека, ни понимания, они посмотрели на меня как на снеговика, который почему-то разговаривает.

А, я назойливый, продолжал мольбу свою:
- Остановитесь, злые люди, посмотрите какую красоту вы губите, вы пришли в наш закоулок, где летом не отцветают ромашки и воздух напоен запахом сирени и черемухи, здесь осенью забредший художник сошел с ума от красок, которые торжествуют в наших краях, зимой здесь слышно как мороз сидит на ветвях нашей березоньки и поскрипывает, делая в небе "заячьи уши". Остановитесь и не пилите ее, потому что мы зовем ее родина и для моих малых детей она - лучшая подруга. Они все забудут из своего детства, они забудут запах бороды отца, но березу они будут помнить до Страшного суда.

Из-за бригадира вышел усатый и сказал положенное:
- Наше дело маленькое, нам велено, мы и делаем, а что если вот она своими ветвями размахивать станет, провода замкнет, и вы тут все погорите.

Я смотрел на него насмешливо и уничижительно. Он сделал обратный шаг за бригадира и буркнул:
- На соседней улице как раз вот так дом сгорел.

Я продолжал саркастически смотреть на него:
- Вы сами на банане поскользнетесь и башку разобьете, или как отец Маяковского палец уколете иголкой и ласты склеите.

- Да, - поддержал меня бригадир, - всяко бывает.
- Да очень всяко быват: и муха пукат и медведь летат.

Они хмыкнули подтверждающе.
Я посмотрел в глаза женщине с холодным сердцем и черными волосами вместо шапки. Снежинки злобно поблескивали на меня с ее воротника из замученного животного. Я решился и сказал ей:
- Зачем, жестокая, вы превращаете эту русскую красоту во вкопанное полено? Остановитесь. В городах Европы каждое дерево - это история края, их ухаживают и пестуют, разве можно пестовать русскую березу бензопилой?

Она немотствовала, в глазах ее стояла застывшая, ледяная вода.
Я обратился к ним всем:
- Вы же русские люди, вы каждый день по сто раз клянете русскую глупость и непорядок, так зачем же вы сами убиваете мое красивое дерево? Вы сами каждый день ходите по грязным улицам и смотрите в недоверчивые и красивые глаза моего народа, и вы жалеете, что это не Рио-де-жанейро. Оставьте мою красоту мне, мне здесь жить.

Женщина со стылыми глазами сказала мне:
- Ваш сосед считает, что дерево пилить надо, разговаривайте с ним.
Я подошел к нему. О, это маленький человек в домашних тапочках, трико с отвислыми коленями, и в куртке жены, которая выше его на три головы. Куртка эта стлалась за ним как мантия короля, голову маленького короля венчала бейсболка. Я подошел к нему и заглянул в него, что на этот раз выкинет этот куркуль:
- Леонид Григорьевич, вы же актер, вам же не чуждо чувство красоты, пожалейте березку от вандалов.

Он принял позу, зажмурил глаза и быстро-быстро зашептал:
- Мне было видение… А мои видения всегда сбываются, вот если кто меня когда обидит или еще что, придет ко мне мысль… - Он приставил палец к голове в виде пистолета. - И обязательно сбывается, прости Господи, - он мелко перекрестился, - всем обидчикам, и все про что подумаю, ВСЕ сбывается. Мне было видение, что дерево упадет мне на крышу, это непременно так и будет, и кто мне тогда заплатит сто миллионов за починку крыши?

Я отпрянул от него, мне страшно было смотреть в этот выгребной колодец.
Я посмотрел на березу, в ее ногах лежали ее белые ветки и нежные перекрученные кудри ее волос. Сзади меня кто-то толкал, это была моя татарская соседка Валя в детской куртке, накинутой поверх ночнушки:
- Мирослав, тебе эти ветки не нужны? Если не нужны, то заберу себе баню топить?

- Забирайте, - сказал я устало.
Она засуетилась, стала таска к себе отпиленные ветки, которые как засунешь в печь? Это то же, что топить баню своими детскими фотографиями.

Люди стояли вокруг березы, изуродованной, униженной. Ее вчерашние покатые женские плечи торчали обрубками, которые не залечить. Она не обрастает как тополь, она растет медленно, тридцать ведер ее пунцовой крови неторопливо несут жизнь от корней к веткам и обратно. Люди стояли преступниками вокруг своей жертвы, каждый видел в себе такую березу и спрашивал себя:
- Зачем они не жалели меня, когда я был юн и красив, зачем они резали мои крылья и мои надежды, зачем они изуродовали детство и юность мою, отчего я стал кряжист и сучковат? Отчего я стал бесчувственен к красоте, и ей нет места в моем хозяйстве? Отчего и я теперь несу кругом все это уродство?

Тело мое горело, словно это не березу, а меня пилили все утро. Она стояла как обритый малец, когда мать вдруг плачет, видя его без привычных золотых кудряшек. Она стояла как девушка, которая плачет на скамейке у родного дома, потерявшая невинность на выпускной вечеринке. Она стояла памятником бесчувствию и жестокости, короче она стояла как моя жизнь. И только жестокая женщина с ледяным сердцем и глазами, подернувшимися инеем, повернулась ко мне всеми своими не растаявшими снежинками, так, что они зазвенели в ее крашенных черных волосах, которые вместо шапки, и сказала:
- Напишите нам расписку, что вы не имеете к нам претензий.

__________________________________________________________________________________________________________________

Мирослав Бакулин

ВОРЫ


Меня крестили в 1971 году в храме г. Тобольска, посвященном семи отрокам Эфесским. Похоже, в России нет больше храмов, посвященных этим удивительным уснувшим отрокам. Креститься привела моя бабушка. Отец, партийный человек, был очень против этого. Крестили меня 21 августа, как раз в день моего святого - Святителя Мирона, Епископа Критского. Батюшка так и сказал:

- Что это за имя дурацкое - Мирослав? Таких святых нет, и не может быть. Будет он называться Мироном. Тем более что сегодня как раз именины всех Миронов.

Уже на крещении я проявил свой ужасный характер. Когда всех детей повели со свечами вокруг аналоя, поя: "Елицы во Христа крестистеся…", я, будучи самым маленьким (4 года), оторвался от всех и пошел в противоположную строну. Батюшка поймал меня и толкал впереди себя, как трактор. За это он сказал мне:

- Раз ты такой непослушный, я тебя Богу не пойду посвящать.

И не повел. Мальчиков увел в алтарь, а меня - нет. Так я и остался непосвященным Богу.

О святителе Мироне мы знаем немного, всего пару анекдотов из времен гонения императора Декия.

Св. Мирону досталась каменистая земля острова Крита, которую он возделывал много лет. В конце концов, он так-таки превратил ее в цветущий сад, приглашая трудиться и питаться от плодов ее всех бедных христиан острова. Он уже был стариком, когда произошло знаменательное событие. К нему на гумно пролезли воры. Воры - люди лихие, но слабые, потому что не занимаются ежедневным трудом. Так вот, Мирон застал их на гумне, когда они пытались взвалить мешки с зерном себе на плечи и не могли. По тем временам юриспруденция была проста: застал вора на месте преступления - смерть ему. Ему достаточно было крикнуть своим работникам, чтоб они сбежались, но он подошел и обратился к ворам:

- Могу ли я помочь вам?

Воры огляделись, они никак не ожидали увидеть кого-то, но этот старичок показался им таким наивным, что они согласились на то, чтобы он своими сильными и натруженными руками набросил на их плечи по мешку с зерном, да еще и взялся их вывести из поместья. И вот он повел их. Они идут и вдруг слышат, как с Мироном здороваются работники. Воры начинают понимать, что старичок этот - хозяин усадьбы. И что ему достаточно крикнуть работникам, вооруженным мотыгами, косами и топорами, чтобы те бросились и убили их. И вот они идут своим крестным путем, потому что они - между окриком хозяина с мгновенной смертью и той ситуацией, что из-под мешка с зерном просто так не выскочишь и не побежишь. Обливаясь смертным потом, они прошли с ним до ворот. Там он выпустил их с мешками и сказал:

- Я вижу, вы - люди лихие, воры, но сегодня вы почувствовали вкус смерти. Идите и больше не воруйте.

Говорят, что вкус смерти отбил у них охоту еще воровать. А св. Мирон стал епископом острова Крита. Один мой знакомый монах после пострижения долго не мог отвыкнуть от мира и своего ноутбука. Все ночи напролет он просиживал в интернетных чатах и живжурнале. Чувствуя свою зависимость, он попросился из солидного городского монастыря в небольшой деревенский скит, который промышлял пасекой и ловлей рыбы на озере. Но и здесь интернет вползал в ноутбук через его мобильник. Видя, как он, не выспавшийся после очередной интренет-ночи, сонно перебирает сети, старый монах пожалел его и сказал:

- Зря ты смотришь в свой компьютер по ночам. Он сжигает твои глаза. Смотри вон на ту яркую звезду, и она восстановит тебе и глаза, и ум.

Инок взглянул в молодое утреннее небо и увидал звезду. Так странно было ее видеть не ночью. На следующий вечер он выбрался на поляну и стал смотреть за звездою. Она сияла ярко и единственная на небосклоне, казалось, не двигалась. Инок смотрел на звезду, вспоминал, когда и как все это началось. Свою первую исповедь и первое причастие, свои первые молитвы и первые радости от церковной жизни. В этот вечер он только отправлял почту, а на следующий день забыл уже и это сделать. Сидя на крыше своего домика, он смотрел на свою звезду, в него вливалась красота и тишина ночная, он тихонько молился, и миром наполнялось его сердце. Через полгода в его домик пришел вор. Это был наркоман из соседнего поселка, который подумал, что у монахов должно быть много денег и золотой утвари. Он долго рылся в домике молодого инока, но так ничего не нашел. Когда монах застал его, он зарычал злобно и хотел, было, кинуться на него. Но монах сразу понял, что к чему и, порывшись у порога, протянул оторопевшему вору свой ноутбук:

- Вот возьми, здесь больше ничего нет.

Когда вор ушел, монах залез на крышу и посмотрел на небо. И вздохнул:

- Я отдал ему то, что и мне самому не нужно. Вот если бы я смог подарить ему мою звезду.

Когда я сам работал сторожем, ко мне на объект пробрался вор. Он хотел поворовать колеса от легковых машин. Я подобрался к нему сзади и приставил свою берданку прямо к голове, он поднял руки и повлекся за мной в сторожку. По дороге он бурчал, что только что освободился из тюрьмы, что он голодный, что у него нет денег. Я накормил его тушеной картошкой, в дорогу налил ему полстакана водки, дал хлеба и сало, а потом отпустил. Он взял еду, посмотрел на меня с обидой и сказал:

- Ты меня по всем понятиям обидеть хочешь? Ты меня поймал, ты меня должен ментам сдать. А ты мне хлеба дал, выпить налил. Презираешь меня? Считаешь меня ничтожеством?

Я вытолкнул его за ворота, и вместе с ним все старые времена, когда от воровства вразумлялись либо воры, либо ограбленные. Теперь между ними никакой разницы нет.

___________________________________________________________________________________________________________________

Мирослав Бакулин

ЗУБНОЙ РАЙ


- Я вот сделаю чего плохое, и у меня сразу зубы начинают болеть. Даже не то, что болеть, а рушиться как сахар. Это, наверное, по слову псалтири: "Зубы грешников сокрушил"?

- "Сокрушил еси" - добавил батюшка.

- Чего "еси"?

- Сокрушил еси.

Новые зубы были красивые и отполированные, они встали на место как влитые. Но уже на третий день стали вести себя безобразно. Они томились. Они то жали, то ныли. Потом стали мстить своему новому владельцу, больно прикусывали щеку, так что на ней образовывался кровяной мешочек, который приходилось прокалывать иглой, чтобы выпустить кровь. Алкоголь погружал их в немоту, но наутро они платили хозяину за бесчувствие распухшими деснами.

После исповеди он поехал забирать деда из больницы. В который раз тот попадал туда после обморока. И не то, чтобы пил. Так посидят под яблоней с соседом, дядей Вовой, больше говорят, чем пьют. Дед выходил из больницы без манифестаций, но бормотанье его могло утянуть кого угодно с собой в бездны преисподней. Доставалось и сестрам, и врачам. Больницу он не любил. Но всегда просил сына: "Вот той сестричке денег дай" и тянул свой крючковатый узловатый палец. Сын расплачивался за неизвестную доброту и вез отца домой. Дед жил в отцовом еще доме, старом, с угла покривившим лицо, но ему все здесь было любо. И старая ирга в полисандике, и зеленоватые, потекшие от времени стекла в голубых резных ставнях. Любил он сидеть на скамеечке утром перед домом и пить чай, да рассматривать прохожих. Впрочем, он также мог с утра сидеть и с бутылкой. Когда дед воцарялся домой, сиял как намазанный блин.

- Теперь уж они не вырвут меня из могилки моей, - приговаривал он, ласково грозя кому-то неизвестному пальцем, и погружался в сыроватый запах времени, которым пропах его древний дом.

Сын смотрел на него и не верил в его старость, он помнил его молодым и сильным. Все казалось ему, что вот дед наклонится, подмигнет лукаво и станет, крутясь, как мокрая собака отряхивает с себя воду, сбрасывать с себя и слежалый ватник, и дырявую майку, и дряблую кожу, и поднимется снова, улыбающийся, белобрысый и снова станет детство. Он просыпался, в ночи параллельной вселенной позванивало зеркало. Дед сверчком оживлял ночной дом. От одиночества он завел себе добрые привычки, любил лежать, кряхтеть и постанывать, во сне храпел, не стесняясь. Сын определял именно по храпу, что он спит. Вот лежит, молится, шепчется с Богом, что-то Ему там свое за жизнь говорит, потом свистит тихонько, и уж когда турбина замаслает, вот тут укрывай его одеялом.

Когда он умер, сын всю ночь сидел подле него и напряженно ждал, что вот сейчас свиснет, а потом захрапит. Но дед отхрапел свое.

Новые зубы не хотели приживаться, изнутри, через кровь, не брали их антибиотики, зубы покрывались белым налетом, дышали гноем, десна брезгливо стягивали с них свои рукава. Челюсть воспалилась, и решено было отторгаемых телом пришельцев удалять. Бросили на вену анастезию, он сосчитал до двадцати одного, а потом увидел отца. Он все еще был старый, но как-то распрямился. Был весел и даже несколько развязан. Хватал сына за плечи, кружил, обнимал.

- Ты где сейчас?

- А тут места все знакомые.

Дед повел рукой, и сын увидел старый его дом. Но как преобразился, как изменился дом. Он сиял такой красотой и любовью, казалось, он пронизан внутренним светом, отдери кусок ветхого наличника и оттуда грянет дивный свет.

- Это ты что же? И здесь в своем доме жить будешь? - спросил сын повеселевшего отца.

- Так это же рай, дом-то мой. Я иного при жизни не желал, и по смерти вот мне, видишь, удружили. За огородом только новый сосед - пещерка, там монашек живет, смешной парень, веселый.

- Интересно, у меня тут зубы совсем не болят. А высотки у вас тут есть?

Дед помрачнел:

- Дурак ты еще или это наркоз через тебя говорит. Здесь много чего есть, о чем и язык не повернется сказать. Другое дело, ты сможешь принести сюда то, что ты при жизни сделаешь раем. Если ты там рая не найдешь, то, как ты здесь его найдешь? Давай. Он привычно перекрестил сына:

- Бога люби, людей уважай, себя не теряй.

Когда проснулся после наркоза, голова трещала, во рту был вкус крови, а рядом с креслом на железной тарелке лежали зубы. Чужие и глупые зубы, которые не захотели быть в живом теле.

Через неделю он смотрел, как сносят дом деда. В клубах пыли скрежете металла он не искал жалости в сердце своем, он знал, что дед, как улитка, утащил его на себе в рай. Он потрогал языком распухшие еще десна и пошел смотреть на дом свой новыми глазами.


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 14-08-2009 14:46
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 05:22

Священник Ярослав Шипов

КРЕСТ


Явления, именуемые стихийными бедствиями, посылаются нам не иначе как для того, чтобы мы хотя бы иногда вспоминали, кто здесь Хозяин. При этом события, совершающиеся с нами во время таковых бедствий, могут иметь необыкновенно важное значение... Могут, впрочем, и не иметь...

В тот вечер случилась столь сокрушительная метель, что автобус, выехавший со станции довольно резво, вскоре вынужден был сбавить скорость и едва полз по заметенной дороге. Потом и вовсе встал, упершись в глубокий сугроб. Сдав назад, водитель несколько разогнал автобус, чтобы с ходу преодолеть препятствие, однако мы вновь во что-то уткнулись, и мотор заглох. Мы и не знали еще, какая долгая череда испытаний и потрясений ожидает всех нас...

Пара мужичков, стоявших впереди и помогавших водителю угадывать направление движения, вышли, чтобы оценить ситуацию. Оказалось, что в сугробе - занесенная снегом легковая машина, а в машине - женщина. Женщину поначалу даже посчитали невозвратно замерзшей, но она была жива и, оттаяв в теплом автобусе, рассказала, что муж ушел в деревню за трактором, и было это уже очень давно, так что горючее в машине кончилось, и печка перестала работать. Водитель наш повинился, что нечаянно стукнул ее легковушку, однако женщина устало отвечала, что не мы первые, что до нас в нее бился большой грузовик, и ей уже до этого нет никакого дела, лишь бы согреться.

Пока она согревалась, мы предались обсуждению видов на будущее, и получалось, что оставаться в автобусе никак нельзя, потому что и у нас горючее скоро кончится. Пошли в деревню, огни которой иногда угадывались за метелью. Идти надо было километра полтора, но в снегу по пояс, и мы преодолевали их четыре часа. Посреди пути возник волк: мы сбились в кучку, чтобы он не смог напасть на кого-нибудь из отставших и, похоже, привели хищника в замешательство - тот сделал несколько прыжков в сторону и, увязнув в сугробе, полег... Потом, правда, выяснилось, что это муж мороженой женщины, ходивший в деревню: никакого трактора он, конечно, не доискался, а нас принял за волчью стаю. Ему, понятное дело, было куда страшнее, чем нам: против нас - "волк"-одиночка, а против него - орава непомерной численности...

Перед выходом в фаталистическое путешествие мы несколько раз пересчитывали друг дружку и все почему-то с разногласиями. У водителя получалось тридцать четыре, но он, из скромности что ли, забывал сосчитать себя. Двое городских мужичков, назвавшихся кандидатами каких-то наук, настаивали на цифре тридцать, но они были столь близоруки, что не вызывали доверия в ответственном деле. Длинный дядька - электрик из нашего колхоза, досчитывал и до сорока, однако он находился в подпитии и оттого мог страдать склонностью к преувеличениям... Сошлись на тридцати пяти. Завидев такую стаю, мужчина вполне мог умереть от разрыва сердца. Но выжил и стал тридцать шестым.

Все остальные мытарства этого вынужденного подвижничества были тягостно однообразны: пробиваясь через снежные гряды, нанесенные поперек нашего пути, люди подчас совершенно выбивались из сил и падали. Их вытаскивали из сугробов и заставляли идти дальше. Да еще, известное дело, человек в таких обстоятельствах теряет болевую чувствительность и легко обмораживается. А тут как раз: в рукавицах - снег, в ботинках - снег, лицо - залеплено снегом...

В конце концов добрались. Разбудили незнакомую деревню и стали размещаться на постой. Мне выпало - с длинным электриком и двумя кандидатами. Хозяйка - коренастая женщина лет шестидесяти пяти - суетилась, разогревая чай, какую-то еду и одновременно пристраивая на печи нашу одежду и обувь. Когда ученые люди вышли по необходимости в коридор, она спросила, выставлять ли бутылочку. Я отказался. Электрик поддержал меня, но изложил особое мнение: "Мы с батюшкой в такое время не пьем, а те двое, - он указал на дверь, за которую ушли кандидаты, - вот они - очень уважают. Но, сама понимаешь, мужики городские, деликатные, так что если начнут из себя строить: мол, не пьем, и в таком роде - не тушуйся, наливай. Ну а я... так, маленько, чтобы гостей уважить". Ни про этих людей, ни про их отношения с электриком мне не было известно совсем ничего, и потому я не обратил ровным счетом никакого внимания на происходящее. А напрасно. Потому что затевалась диверсия.

Когда щуплые кандидаты вернулись и сели за стол, перед каждым уже стоял граненый стакан, до краев наполненный водкой. С одного из ученых натурально упали очки: хорошо еще, что он сумел на лету подхватить их. На все, довольно искренние, отказы хозяйка только посмеивалась. И они сдались. По тому, как они держали стаканы - двумя пальцами, как с отвращением смотрели на водку, как морщились, нюхая ее, мне представилось, что дело это для них не сильно привычное. Но выпили. И в один миг их развезло.

Потом я поинтересовался у электрика, зачем, собственно, устроил он свое злодеяние. Электрик оправдывался заботой о здоровье переохладившихся людей, но, похоже, любознательности в нем было куда больше, чем милосердия. И надо отметить, страсть естествоиспытателя вскорости получила совершеннейшее удовлетворение. Кандидаты оказались уфологами, иначе говоря, исследователями неопознанных летающих объектов, которые, по данным науки, в наших краях водились во множестве. Тут мой электрик и подхватился: "Этого барахла - во!" - и провел ребром ладони по горлу. Пьянехонькие кандидаты включили диктофон и стали расспрашивать о следах объектов, о зеленом веществе... "Зеленого вещества - во! - и снова ладонью по горлу: - У нас есть одна откормочная ферма, она на отшибе, на хуторах, дак там этого добра", - и махнул рукой. Я было заметил, что прошлой весной "вещество" упустили в реку, и ниже хуторов вся рыба передохла. Однако они стали всерьез расспрашивать, как проехать к аномалии, электрик подробнейшим образом объяснял, диктофон записывал. Стало ясно, что теперь всякий разговор будет бессмыслен, и я пересел на диванчик, подремать. Предварительно еще запретил электрику произносить слово "уфология", из которого у него всякий раз получалось невесть что.

Сквозь дрему долетали до меня обрывки ученой беседы: кандидаты, расспрашивавшие о "полтергейстах" и "барабашках" узнали, что "все это - обыкновенные домовые, и батюшка их кропилом гоняет: молитовки прочтет, покропит святою водою, и всякая хреновня исчезает". Далее он заявил, что мы с ним несем свет людям, только каждый по-своему. Кандидаты возражали, что свет электрический им, конечно, понятен, потому что его можно измерить, а "свет религиозный" они измерить не могут, и потому, стало быть, его и вовсе нет.

Тут на улице затарахтели трактора, хозяйка пришла топить печь, и мы поняли, что пора собираться. И вот, когда мы напяливали на себя ботинки, куртки и шапки - все еще влажное, непросохшее, обнаружилось, что для меня в этой утомительной эпопее таилось особое предназначение. Здесь, впрочем, придется отвлечься от метели, электрика, кандидатов и тракторов.

Выяснилось, что за занавесочкой обитает еще одно живое существо - мать хозяйки, старуха девяноста с лишним годов, прикованная к постели параличом. Она попросилась поисповедоваться, а когда таинство благополучно совершилось, передала мне завернутый в ветхую бумажонку наперсный крест. Это был обыкновенный видом священнический крест с традиционною надписью на обороте: "Образ буди верным: словом, житием, любовию, духом, верою, чистотою", - из Первого послания апостола Павла к Тимофею. Ниже находилось изображение царской короны и монограмма Николая Второго. То есть обладатель этого креста сподобился рукоположиться в годы царствования последнего русского императора, а все действующее духовенство той поры, известное дело, было перебито или умучено... Старуха рассказала, что когда-то в достопамятные времена через деревню гнали в тюрьму священника, и он оставил ей крест с наказом: передать батюшке, который первым явится в эти места. Почти шестьдесят лет она хранила сокровище в тайне от всех, а главное, от мужа - председателя колхоза...

Мы брели по дороге, расчищенной тракторами. Электрик поддерживал под руки кандидатов, а они, словно натуральные пристяжные, воротили головы - каждый на свою сторону.

- А вы, батюшка, видели когда-нибудь "барабашку"? - заинтересовались ученые люди.

Я отвечал, что не видел.

- Он этой нечисти зреть не в состоянии, - объяснил электрик и вздохнул: - Разве ж он пьет? А вот ежели кто пьет по-настоящему, тот запросто может увидеть... У нас их, почитай, всякий видывал. Да я и сам насмотрелся, чего там: зеленые, вонючие, с рогами, хвостами, копытами...

- А НЛО - наблюдали? - не унимались "пристяжные".

Но я и этого сроду не наблюдал.

- А если увидите, что станете делать?

- Перекрещу, наверное.

- И чего тогда?

- А то, что оно сгинет!- победно воскликнул электрик.

- А вдруг не сгинет?

- Значит, - говорю, - плохи мои дела... Да и ваши - тоже...

На этом вьюжная история завершилась. Мы благополучно добрались до автобуса, автобус - до конечной своей остановки.

Крест безвестного мученика и доныне охраняет меня. Была еще, правда, ветхая бумажонка, укрывавшая эту святыню... А на бумажонке было нацарапано карандашом нечто вроде послания. Много раз принимался я разбирать едва различимые буквы, и они мало-помалу поддавались. В конце концов полуистлевшая целлюлоза превратилась в совершенную пыль, но к этому моменту текст был прочитан.

"ГОТОВЬТЕСЬ, - писал мой предшественник. - ВАМ ВЫПАДУТ БОЛЕЕ СТРАШНЫЕ ВРЕМЕНА. ПОМОГИ, ГОСПОДИ!"



+ + +



«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 19:50
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 18:22
Протоиерей Николай Агафонов

КРАСНОЕ КРЕЩЕНИЕ
(Рассказ-быль)


Отец Петр встал коленями на половичок, постланный на льду у самого края проруби, и, погрузив в нее большой медный крест, осипшим голосом затянул:
- Во Иордане крещающуся Тебе, Господи...
Тут же молодой звонкий голос пономаря Степана подхватил:
- Троическое явися поклонение...

Вместе с ними запели Крещенский тропарь крестьяне села Покровка, толпившиеся вокруг купели, вырубленной в виде креста. К моменту погружения креста вода успела затянуться тонкой корочкой льда, так как январь 1920 года выдался морозный. Но тяжелый крест, с хрустом проломив хрустальную преграду, продолжая в движении сокрушать хрупкие льдинки, чертил в холодной темной воде себе же подобное изображение.

Во время пения слов «И Дух, в виде голубине, извествоваше словесе утверждение...» Никифор Крынин, сунув руку за пазуху, вынул белого голубя и подбросил его вверх, прихлопнув ладонями. Голубь, вспорхнув, сделал круг над прорубью, полетел к небу. Крестьяне провожали голубя восторженными, по-детски обрадованными взглядами, как будто в самом деле в этом голубе увидели Святого Духа. Как только закончился молебен и отец Петр развернулся с крестным ходом, чтобы вернуться в церковь, толпа весело загомонила, бабы застучали ведрами и бидонами, а мужики пошли ко второй проруби, вырубленной в метрах двадцати выше по течению, чтобы окунуться в Иордань. Речка Пряда в этот день преобразилась в Иордань, протекающую за тысячи верст отсюда, в далекой и такой близкой для каждого русского сердца Палестине.

Пономарь Степан, подбежав к отцу Петру, сконфуженно зашептал:
- Батюшка, благословите меня в Иордань погрузиться.
- Да куда тебе, Степка, ты же простывший!..
- В Иордани благодатной и вылечусь от хвори, - с уверенностью произнес Степан. В глазах его светилась мольба, и отец Петр махнул рукой:
- Иди...

Подул восточный ветер. Снежная поземка, шевеля сухим камышом, стала заметать следы крестного хода. Когда подошли к церкви, белое марево застило уже все кругом, так что ни села, ни речки внизу разглядеть было невозможно.

Отец Петр с Никифором и певчими, обметя валенки в сенях и охлопав полушубок от снега, ввалились в избу и сразу запели тропарь Крещению. Батюшка, пройдя по дому, окропил все углы крещенской водой. Затем сели за стол почтить святой праздник трапезой. Прибежавший следом Степан, помолившись на образа, присел на краешек лавки у стола. Вначале все молча вкушали пищу, но после двух-трех здравиц завели оживленную беседу. Никифор мрачно молвил:
- Слышал я, у красных их главный, Лениным вроде кличут, объявил продразверстку, так она у них называется.
- Что это такое? - заинтересовались мужики.

- «Прод» - это означает продукты, ну, знамо дело, что самый главный продукт - это хлеб, вот они его и будут «разверстывать», в городах-то жрать нечего. - Что значит «разверстывать»? - взволновались мужики, интуитивно чувствуя в этом слове уже что-то угрожающее.
- Означает это, что весь хлебушек у мужиков отнимать будут.
- А если я, к примеру, не захочу отдавать? - горячился Савватий. - У самого семеро по лавкам - чем кормить буду? Семенным хлебом, что ли? А чем тогда весной сеять?

- Да тебя и не спросят, хочешь или не хочешь, семенной заберут, все подчистую, - тяжко вздохнул Никифор. - Против рожна не попрешь, они с оружием.
- Спрятать хлеб, - понизив голос, предложил Кондрат.
- Потому и «разверстка», что развернут твои половицы, залезут в погреба, вскопают амбары, а найдут припрятанное - и расстреляют, у них за этим дело не станет.

- Сегодня-то вряд ли они приедут - праздник, а завтра надо все же спрятать хлеб, - убежденно сказал Савватий.
- Это для нас праздник, а для них, супостатов, праздник - это когда можно пограбить да поозоровать над православным людом. Но сегодня, думаю, вряд ли, вон метель какая играет, - подытожил встревоживший мужиков разговор Никифор.

Тихо сидевшая до этого матушка Авдотья, жена отца Петра, всхлипнула и жалобно проговорила:
- От них, иродов безбожных, всего можно ожидать, говорят, что в первую очередь монахов да священников убивают, а куда я с девятью детишками мал мала меньше? - и матушка снова всхлипнула.

- Да вы посмотрите только на нее, уже живьем хоронит, - осерчал отец Петр. - Ну что ты выдумываешь, я че, в революцию, что ли, их лезу. Службу правлю по уставу - вот и всех делов. Они же тоже, чай, люди неглупые.

- Ой, батюшка, не скажи, - вступила в разговор просфорница, солдатская вдова Нюрка Востроглазова. - Давеча странница одна у меня ночевала да такую страсть рассказала, что не приведи Господи.
Все сидевшие за столом повернулись к ней послушать, что за страсть такая. Ободренная таким вниманием, Нюрка продолжала:
- В соседней губернии, в Царицынском уезде, есть большое село названием Цаца. В этом селе церковь, в которой служат два священника: один старый уже - настоятель, другой помоложе и детишек у него куча, не хуже как у нашего отца Петра. Дошел до сельчан тех слух, что скачет к ним отряд из Буденновской конницы. А командует отрядом тем Григорий Буйнов. Молва об этом Буйнове шла нехорошая, что особенно он лютует над священниками и церковными людьми.

Передали это батюшке-настоятелю и предложили ему уехать из села от греха подальше. А он говорит: «Стар я от врагов Божиих бегать, да и власы главы моей седой все изочтены Господом. Если будет Его Святая воля - пострадаю, но не как наемник, а как пастырь, который овец своих должен от волков защищать». Молодой священник быстро собрался: жену, детишек, скарб на телегу кое-какой покидал - и в степь. Но не избег мученического венца: его Господь прямо на отряд Гришки вывел, и тут же порубили их сабельками.
А как к селу подскакали ироды окаянные, к ним навстречу в белом облачении с крестом вышел батюшка-настоятель. Подлетает к нему на коне Григорий, как рубанет саблей со всего плеча, так рука-то, в которой крест держал, отлетела от батюшки. Развернул коня и рубанул во второй раз. Залилась белая риза кровью алой. Когда хоронили батюшку, то руку его в гроб вместе с крестом положили, так как не могли крест из длани батюшкиной вынуть. А за день до этого одной блаженной в их селе сон снился. Видит она батюшку в белых ризах, а рука в отдалении на воздусе с крестом. Когда рассказала сон людям, никто не мог понять, почему рука отдельно от тела.

- Ужасная кончина, - сокрушенно вздохнул отец Петр и перекрестился. - Не приведи, Господи.
Степка, тоже перекрестившись, прошептал: - Блаженная кончина, - и, задумавшись, загрустил.
Вспомнил, как ему, маленькому мальчику, мама по вечерам читала жития святых, в основном это были мученики или преподобные. Он, затаив дыхание, слушал и мысленно переносился во дворцы императоров-язычников и становился рядом с му-чениками. Как-то и он спросил маму:
- А можно нам тоже пойти во дворец к императору и сказать ему, что мы «христиане», пусть мучает.

- Глупенький, наш император сам христианин и царствует на страх врагам Божиим. Мученики были давно, но и сейчас есть место для подвигов во имя Христа. Например, подвижники в монастырях, - и читала ему о преподобных Сергии Радонежском и Серафиме Саровском.
Воображение Степки переносило его в дремучие леса к святым кротким подвижникам, и он вместе с ними строил из деревьев храм, молитвой отгонял бесов и кормил из рук диких медведей. Степан стал мечтать о монастырской жизни.

Грянувшая революция и гражданская война неожиданно приблизили эту детскую мечту. Николай Трофимович Коренев, вернувшись с германского фронта, недолго побыл в семье, ушел в белую добровольческую армию. Мать, оставив работу в местной больнице, ушла вслед за отцом сестрой милосердия, оставив сына на попечение своего дяди, настоятеля монастыря архимандрита Тавриона. Вскоре монастырь заняла дивизия красных. Монахов выгнали, а отца Тавриона и еще нескольких с ним отвели в подвал, и больше они не возвращались. Степан скитался, голодал, пока не прибился к Покровской церкви в должности пономаря и чтеца.
Встав из-за стола, перекрестившись на образа, он прочел про себя благодарственную молитву и подошел к отцу Петру под благословение.
- Благослови, батюшка, пойти в алтарь прибраться.

- Иди, Степка, да к службе все подготовь. Завтра Собор Иоанна Предтечи.
Когда Степан вышел, удовлетворенно сказал:
- Понятливый юноша, на Святках восемнадцать исполнилось, так вот беда: сирота, поди, от отца с матерью никаких вестей, а он все ждет их.

В это время к селу Покровка двигалась вереница запряженных саней. Санный поезд сопровождал конный отряд красноармейцев во главе с командиром Артемом Крутовым. В каракулевой шапке, перевязанной красной лентой, в щегольском овчинном полушубке, перепоясанном кожаной портупеей, с маузером на правом боку и с саблей на левом, он чувствовал себя героем и вершителем человеческих судеб. Но истинным хозяином положения был не он, а человек, развалившийся в передних санях. Закутанный в длинный тулуп, он напоминал нахохлившуюся хищную птицу, словно стервятник какой-то.

Из-под пенсне поблескивал настороженный взгляд темно-серых слегка выпуклых глаз, завершали его портрет крупный с горбинкой нос и маленькая бородка под пухлыми губами. Это был уполномоченный губкома по продразверстке Коган Илья Соломонович. Крутов, поравнявшись с его санями, весело про-кричал:
- Ну, Илья Соломоныч, сейчас недалеко осталось, вон за тем холмом село, как прибудем, надо праздничек отметить, здесь хорошую бражку гонят, а с утречка соберем хлебушек - и домой.

- Пока Вы, товарищ Крутов, праздники поповские будете отмечать, эти скоты до утра весь хлеб попрячут - ищи потом. Надо проявить революционную бдительность, контра не дремлет.
- Да какие они контра? Мужики простые, пару раз с маузера пальну - весь хлеб соберу.

- В этом видна, товарищ Крутов, Ваша политическая близорукость; как Вы изволили выразиться, простые крестьяне прежде всего собственники, с ними коммунизм не построишь.
- А без них в построенном коммунизме с голоду сдохнешь, - загоготал Крутов.

- Думайте, что говорите, товарищ Крутов, с такими разговорами Вам с партией не по пути. Не посмотрим и на Ваши боевые заслуги перед Советскою властью.

- Да я так, Илья Соломоныч, - примирительно сказал Крутов, - холодно, вот и выпить хочется, а с контрой разберемся, у нас не забалуешь. Вы мне задачу означьте, и будет все как надо, комар носу не подточит.
- Я уже Вам говорил, товарищи Крутов, наш главный козырь - внезапность. Разбейте бойцов на группы по три человека к каждым саням, как въезжаем в село, сразу по избам и амбарам - забирайте все подряд, пока они не успели опомниться.

- А по скольку им на рот оставлять? - поинтересовался Крутов.
- Ничего не оставлять, у них все равно где-нибудь запас припрятан, не такие уж они простые, как Вы думаете, а пролетариат, движущая сила революции, голодает, вот о чем надо думать.
Не успел Коган договорить, как вдали, словно гром, прогремел колокол, а потом зачастил тревожно и гулко, всколыхнув тишину полей и перелесков.
- Набатом бьет, - заметил Крутов. - Это не к службе, что-то у них стряслось, пожар, может.

- Думаю, Ваши такие «простые мужики» о нашем приближении предупреждают, контра, - и Коган зло выругался. - Только как они нас издали увидели? Распорядись, товарищ Крутов, ускорить передвижение.

А увидел отряд продразверстки Степан. Прибрав в алтаре, почистив семисвечник и заправив его лампадным маслом, разложил облачение отца Петра и решил подняться на колокольню. Любил он в свободные часы полюбоваться с высоты звонницы, откуда открывалась удивительная панорама перелесков и полей, на окрестности села. С собой брал всегда полевой бинокль - подарок отца. Отец вернулся с фронта как раз на Рождество, а на третий день у Степана День Ангела, в празднование памяти его небесного покровителя первомученика и архидиакона Стефана. После службы, когда все пришли домой и сели за именинный пирог, отец достал бинокль.

- На, Степка, подарок - трофейный, немецкий, четырнадцатикратного приближения. Будет тебе память обо мне.
С тех пор Степан с биноклем никогда не расставался, даже когда изгнанный из монастыря красными, скитался голодный, все равно не стал отцов подарок менять на хлеб.

Любуясь с колокольни окрестностями, Степан заметил вдали за перелесками на холме какое-то движение, он навел бинокль и аж отшатнулся от увиденного: остроконечные буденовки, сомнений не было - красные. «Наверное, продразверстка, о которой говорил Никифор Акимович». Первый порыв был бежать вниз предупредить, но время будет упущено: пока все село обежишь, они уж тут будут. Рука машинально взялась за веревку большого колокола. Степан перекрестился и ударил в набат.

Он видел сверху, как выбегают из изб люди и растерянно озираются, многие с ведрами и, не видя пожара, бегут к церкви. Убедившись, что набат позвал всех, Степан устремился вниз по ступенькам с колокольни, навстречу ему, запыхавшись, бежали отец Петр и Никифор Акимович.
- Ты что, Степан, белены объелся? - закричал отец Петр.
Степан рассказал об увиденном.
- Значит, так, мужики, - коротко распорядился Никифор, - хлеб - в сани, сколько успеете, - и дуйте за кривую балку к лесу, там схороним до времени.

Въехав в село и наведя следствие, Коган распорядился посадить отца Петра и Степана под замок в сарай и приставить к ним часового. Прилетел на взмыленной лошади Крутов.
- Ну, Илья Соломоныч, гуляем и отдыхаем.
- Да ты что, товарищ Крутов, издеваешься, под Ревтрибунал захотел?! - вспылил Коган. - Сорвано задание партии: хлеба наскребли только на одни сани.

- Да не горячись ты, Соломоныч, договорить не дал, нашелся весь хлеб, за оврагом он. Надо звонарю спасибо сказать, помог нам хлеб за нас собрать, - загоготал Крутов.
- Кому спасибо сказать - разберемся, а сейчас вели хлеб привезти и под охрану.

После уж примирительно спросил:
- Как это тебе так быстро удалось?
Крутов, довольно хмыкнув, похлопал себя по кобуре:
- Товарищ маузер помог, кое-кому сунул его под нос - и дело в шляпе.
Когда уже сидели за столом, Крутов, опрокинув в рот стопку самогона и похрустев бочковым огурчиком, спросил:
- А этих попа с монашком отпустить, что ли?

Коган как-то задумался, не торопясь и не обращаясь ни к кому, произнес:
- Этот случай нам на руку, надо темные крестьянские массы от религиозного дурмана освобождать. Прикажите привести попа, будем разъяснительную работу проводить.

Когда отца Петра втолкнули в избу, он перекрестился на передний угол и перевел вопросительный взгляд на Крутова, счи-тая его за главного. Коган, прищурив глаза, презрительно разглядывая отца Петра, заговорил:
- Мы вас не молиться сюда позвали, а сообщить вам, что губком уполномочил вас, саботажников декрета Советской власти о продразверстке, расстреливать на месте без суда и следствия.
- Господи, да разве я саботажник? Степка - он по молодости, по глупости, а так никто и не помышлял против. Мы только Божью службу правим, ни во что не вмешиваемся.

- Ваши оправдания нам ни к чему, вы можете спасти себя только конкретным делом.
- Готов, готов искупить вину, - обрадовался отец Петр.
- Вот-вот, искупите. Мы соберем сход, и вы и ваш помощник пред всем народом откажетесь от веры в Бога и признаетесь людям в преднамеренном обмане, который вы совершали под нажимом царизма, а теперь, когда Советская власть дала всем свободу, вы не намерены дальше обманывать народ.

- Да как же так, - забормотал отец Петр, - это невозможно, это немыслимо.
- Вот идите и помыслите, через полчаса дадите ответ.
- Иди, поп, да думай быстрей! - заорал изрядно захмелевший Крутов. - А то я тебя, контру, лично шлепну и твою попадью, и вообще всех в расход пустим.

Отец Петр вспомнил заплаканную матушку и деток, сердце его сжалось, и он закричал:
- Помилуйте, а их-то за что?
- Как ваших пособников, - пронизывая колючим взглядом отца Петра, тихо проговорил Коган.

Но именно эти тихо сказанные слова на отца Петра подействовали больше, чем крик Крутова. Он осознал до глубины души, что это не пустые обещания, и сердце его содрогнулось.
- Я согласен, - сказал он упавшим голосом.
- А ваш юный помощник? - спросил Коган.
- Он послушный, как я благословлю, так и будет.

- Кравчук, - обратился Коган к одному из красноармейцев, - собирай народ, а этого, - ткнул он пальцем в сторону отца Петра, - увести до времени.
Ошарашенный и подавленный отец Петр, когда его привели в сарай, молча уселся на бревно и, обхватив голову руками, стал лихорадочно размышлять.
В сознании стучали слова Христа: «Кто отречется от Меня перед людьми, от того и Я отрекусь перед Отцом Моим небесным». «Но ведь апостол Петр тоже трижды отрекся от Господа, а затем раскаялся, и я, как уедут эти супостаты, покаюсь перед Богом и народом, Господь милостивый - простит и меня. А то как же я матушку с детьми оставлю, а могут и ее… Нет, я не имею права распоряжаться их жизнями».

Степан сидел в стороне и молился. На душе его было светло и как-то торжественно. Дверь сарая открылась.
- Ну выходи, контра.
Отец Петр встал и на ватных ногах пошел, продолжая на ходу лихорадочно размышлять, ища выход из создавшегося положения и не находя. Он увидел на крыльце того самого комиссара, который угрожал ему расстрелом, сейчас он размахивал руками, что-то громко говорил толпе собравшихся крестьян; подойдя ближе, отец Петр услышал:
- Сегодня вы протянули руку помощи голодающему пролетариату, а завтра пролетариат протянет руку трудовому крестьянству. Этот союз между рабочими и крестьянами не разрушить никаким проискам империализма, который опирается в своей борьбе со светлым будущим на невежество и религиозные предрассудки народных масс. Но Советская власть намерена решительно покончить с религиозным дурманом, этим родом сивухи, отравляющим сознание трудящихся и закрывающим им дорогу к светлому Царству коммунизма.
Ваш священник Петр Трегубов как человек свободомыслящий больше не желает жить в разладе со своим разумом и совестью, которые подсказывают ему, что Бога нет, а есть лишь эксплуататорыепископы во главе с главным контрреволюционером - патриархом Тихоном. Об этом он сейчас вам сам скажет.

Мужики слушали оратора, понурив головы, и ровным сче-том ничего не понимали, услышав, что Бога нет, встрепенулись и с недоумением воззрились на говорившего, а затем с интересом перевели взгляд на отца Петра, мол, что он скажет. Отец Петр, не поднимая глаз, проговорил: - Простите меня, братья и сестры, Бога нет, и я больше не могу вас обманывать. Не могу, - вдруг навзрыд проговорил он, а затем прямо закричал: - Вы понимаете, не могу!

Ропот возмущения прокатился по толпе. Вперед, отстраняя отца Петра, вышел Коган.
- Вы понимаете, товарищи, как трудно это признание досталось Петру Аркадьевичу, бывшему вашему священнику, он мне сам признался, что думал об этом уже давно, но не знал, как вы к этому отнесетесь.
- Так же, как и к Иуде! - крикнул кто-то из толпы.

Но Коган сделал вид, что не услышал этих слов и продолжил:
- Вот и молодой церковнослужитель Степан думает так же, и это закономерно, товарищи; им, молодым, жить при коммунизме, где нет места церковному ханжеству и религиозному невежеству, - и он подтолкнул побледневшего Степана вперед:
- Ну, молодой человек, скажите народу слово.

Отец Петр, как бы очнувшись, понял, что он не подготовил Степана и должен сейчас что-то сделать. Подойдя с боку, он шепнул ему на ухо:
- Степка, отрекайся, расстреляют, ты молодой, потом на исповеди покаешься, я дам разрешительную.

К нему повернулись ясные, голубые глаза Степана, полные скорби и укора:
- Вы уже, Петр Аркадьевич, ничего не сможете мне дать, а вот Господь может мне дать венец нетленный, разве я могу отказаться от такого бесценного дара? - и, повернувшись к народу, твердо и спокойно произнес: - Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси во истину Христос, Сын Бога Живаго, пришедый в мир грешныя спасти, от них же первый есмь аз...

Договорить ему не дали. Коган, переходя на визг, закричал:
- Митинг закончен, расходитесь! - и, выхватив револьвер, для убедительности пальнул два раза в воздух.

Зайдя в избу, Коган подошел к столу, налил полный стакан самогонки и залпом осушил его.
- Ого! - удивился Крутов. - Вы, Илья Соломонович, так и пить научитесь по-нашему.
- Молчать! - взвизгнул тот.
- Но-но, - угрожающе произнес Крутов. - Мы не в царской армии, а вы не унтер-офицер. Хотите, я шлепну этого сопляка, чтоб другим неповадно было?

- Не надо, - успокаиваясь, сел на лавку Коган. - Ни в коем случае теперь как раз нельзя из него мученика за веру делать. Надо сломить его упрямство, заставить, гаденыша, отречься. Эта главная идеологическая задача на данный момент.

- Что тут голову ломать, Илья Соломоныч?! - в прорубь этого кутенка пару раз обмокнуть, поостынет, кровь молодая, горячая - и залопочет. Не то что от Бога, от всех святых откажется, - засмеялся Крутов.
- Хорошая мысль, товарищ Крутов, - похвалил Коган. - Так говорите, сегодня у них праздник Крещения? А мы устроим наше, красное крещение. Возьми двух красноармейцев понадежней, забирайте щенка - и на речку.
- Брюханова с Зубовым возьму, брата родного в прорубь опустят, глазом не моргнут.

Идя домой, отец Петр ощущал странную опустошенность, прямо как будто в душе его образовалась холодная темная пропасть без дна. Придя в избу, он с видом побитой собаки прошел по горнице и сел у стола на свое место в красном углу.

Матушка подошла и молча подставила перед ним хлеб и миску со щами. Он как-то жалостливо, словно ища поддержки, глянул на нее, но супруга сразу отвернулась и, подойдя к печи, стала греметь котелками. Дети тоже не поднимали на него глаз. Младшие забрались на полати, старшие сидели на лавке, уткнувшись в книгу. Четырехлетний Ванятка ринулся было к отцу, но тринадцатилетняя Анютка перехватила брата за руку и, испуганно глянув на отца, увела его в горницу. Отцу Петру до отчаяния стало тоскливо и неуютно в доме.

Захотелось разорвать это молчание, пусть через скандал. Он вдруг осознал, что затаенно ждал от матушки упреков и укоров в его адрес - тогда бы он смог оправдаться, и все бы разъяснилось, его бы поняли, пожалели и простили, если не сейчас, то немного погодя, но матушка молчала, а сам отец Петр не находил сил, чтобы заговорить первым, он словно онемел в своем отчаянии и горе. Наконец, молчание стало невыносимо громким, оно стучало, словно огромный молот по сознанию и сердцу. Отец Петр пересилил себя, вышел из-за стола и, бухнувшись на колени, произнес:
- Простите меня Христа ради...

Матушка обернулась к нему, ее взгляд, затуманенный слезами, выражал не гнев, не упрек, а лишь немой вопрос: «Как нам жить дальше?»
Увидев эти глаза, отец Петр почувствовал, что не может находиться в бездействии, надо куда-то бежать, что-то делать. И еще не зная, куда бежать и что делать, он решительно встал, накинул полушубок и выбежал из дома. Ноги понесли его прямо через огороды к реке, туда, где сегодня до ранней зорьки он совершал Великое освящение воды.
Дойдя до камышовых зарослей, он не стал их обходить, а пошел напрямую, ломая сухой камыш и утопая в глубоком снегу. Но, не дойдя до речки, вдруг сел прямо на снег и затосковал, причитая:
- Господи, почто Ты меня оставил? Ты ведь вся веси, Ты веси, яко люблю Тя? - славянский язык Евангелия ему представлялся единственно возможным для выражения своих поверженных чувств.

Крупные слезы потекли из его глаз, исчезая бесследно в густой, темной с проседью бороде. Пока он так сидел, сумерки окончательно опустились на землю. Отец Петр стал пробираться к реке.
Выходя из камыша, он услышал голоса, остановился, стал присматриваться и прислушиваться. Яркий месяц и крупные январские звезды освещали мягким голубым светом серебристую гладь замерзшей реки. Крест, вырубленный во льду, уже успел затянуться тонким льдом, припорошенным снегом, только в его основании зияла темная прорубь около метра в диаметре.

Около проруби копошились люди. Приглядевшись, отец Петр увидел двух красноармейцев в длинных шинелях, держащих голого человека со связанными руками, а рядом на принесенной коряге сидел еще один военный в полушубке и попыхивал папироской. Человек в полушубке махнул рукой, и двое красноармейцев стали за веревки опускать голого человека в прорубь. Тут сознание отца Петра пробило, он понял, что этот голый человек - Степка.

Брюханов с Зубовым, подержав Степана в воде, снова вытащили и поставили его перед Крутовым. Полушубок был на нем расстегнут, шапка сидела набекрень, по всему было видно, что он был изрядно пьян.
- Ну, - громко икнув, сказал Крутов, - будем сознавать сей-час, или вам не хватает аргументов? Так вот они, - и он указал пальцем на прорубь.
Степан хотел сказать, что он не откажется от своей веры, но не мог открыть рот, все сковывал холод, его начало мелко трясти. Но он собрал все усилия воли и отрицательно покачал головой.

- Товарищ командир, что с ним возиться? Под лед его на корм рыбам - и всех делов, - сказал Брюханов, грязно выругавшись.
- Нельзя под лед, - нахмурился Крутов. - Комиссар ждет от него отреченья от Бога, хотя хрен мы от него чего добьемся. Помню, в одном монастыре игумену глаза штыком выкололи, а он знай себе молитву читает да говорит: «Благодарю Тебя, Господи, что, лишив меня зрения земного, открыл мне очи духовные видеть Твою Небесную славу». Фанатики хреновы, у них своя логика, нам, простым людям, непонятная.

- Сам-то, Соломоныч, в тепло пошел, а нам тут мерзнуть, - заскулил Зубов и, повернувшись к Степану, заорал: - Ты че, гад ползучий, контра, издеваешься над нами?! - и с размаху ударил Степана по лицу.
Из носа хлынула горячая кровь, губы у Степана согрелись и он тихо проговорил:
- Господи, прости им, не ведают, что творят...

Не расслышав, что именно говорит Степан, но уловив слово «прости», Крутов захохотал:
- Видишь, прощения у тебя просит за то, что над тобой издевается, так что ты уж, Зубов, прости его, пожалуйста.

Холодная пропасть в душе отца Петра при виде Степана стала заполняться горячей жалостью к страдальцу.
Хотелось бежать к нему, что-то делать, как-то помочь. Но что он может против трех вооруженных людей? Безысходное отчаянье заполнило сердце отца Петра, и он, обхватив голову руками, тихо заскулил, словно пес бездомный, а потом нечело-веческий крик, скорее похожий на вой, вырвался у него из груди, унося к небу великую скорбь за Степана, за матушку и детей, за себя и за всех гонимых страдальцев земли русской. Этот вой был настолько ужасен, что вряд ли какой зверь мог бы выразить в бессловесном звуке столько печали и отчаянья.

Мучители вздрогнули и в замешательстве повернулись к берегу, Крутов выхватил маузер, Брюханов передернул затвор винтовки. Вслед за воем раздался вопль:
- Ироды проклятые, отпустите его, отпустите безвинную душу.

Тут красноармейцы разглядели возле камышей отца Петра.
- Фу как напугал, - облегченно вздохнул Зубов и тут же зло заорал: - Ну погоди, поповская рожа, - и устремился к отцу Петру.

Брюханов с винтовкой в руках в обход отрезал отцу Петру путь к отступлению. Отец Петр побежал на лед, но, поскользнувшись, упал тут же вскочил и кинулся сначала вправо и чуть не наткнулся на Зубова, развернулся влево - а там Брюханов. Тогда отец Петр заметался, как затравленный зверь, это рассмешило преследователей. Зубов весело закричал:
- Ату его!

И покатываясь со смеху, они остановились. Зубов, выхватив нож и поигрывая им, стал медленно надвигаться на отца Петра. Тот стоял в оцепенении.
- Сейчас мы тебя, товарищ попик, покромсаем на мелкие кусочки и пошлем их твоей попадье на поминки.

Отцу Петру вдруг пришла неожиданно отчаянная мысль. Он резко развернулся и что есть силы рванул к той проруби, о которой преследователи ничего не подозревали, она уже затянулась корочкой льда и была присыпана снежком.

Не ожидая такой прыти от батюшки, Зубов с Брюхановым переглянулись недоуменно и бросились следом. Тонкий лед с хрустом проломился под отцом Петром, и уже в следующее мгновение Зубов оказался рядом с ним в темной холодной воде. Брюханов сумел погасить скорость движения, воткнув штык в лед, но, упавшее на лед, его тело по инерции прокатилось по льду до самого края проруби. Зубов, вынырнув из воды с выпученными от страха глазами, схватился за край проруби и заверещал, что было сил:
- Тону, тону, спасите, Брюханов, руку, дай руку Бога ради!

Брюханов протянул руку, Зубов судорожно схватился за нее сначала одной рукой, а потом другой, выше запястья руки Брюханова. Тот, поднатужившись, стал уже было вытягивать Зубова, но подплывший сзади отец Петр ухватился за него. Такого груза Брюханов вытянуть не мог, но и освободиться от намертво вцепившегося в его руку Зубова тоже не мог и, отчаянно ругаясь, стал сползать в прорубь, в следующую минуту оказавшись в ледяной воде. Неизвестно, чем бы это все закончилось, не подоспей вовремя Крутов. Он подобрал валявшуюся винтовку и, взявшись рукой за ствол, ударил прикладом в лицо отцу Петру. Отец Петр, отцепившись от Зубова, ушел под воду.

В следующую минуту Крутов вытянул красноармейцев на лед. Из-под воды снова показался отец Петр.
- Господи, Ты веси, Ты вся веси, яко люблю Тя, - с придыханием выкрикнул он.
- Вот ведь какая гадина живучая, - озлился Зубов. - Дайте я его сам, - и, взяв винтовку, ударил отца Петра, целясь прикладом в голову, но попал вскользь, по плечу.

Отец Петр подплыл к противоположному краю проруби, ухватившись за лед поднапрягся, пытаясь вскарабкаться, непрестанно повторяя:
- Ты веси, яко люблю Тя...
- Ну ты, Зубов, ничего не можешь толком сделать, - осклабился Крутов и, достав маузер, выстрелил в спину уже почти выбравшегося отца Петра.
Тот, вздрогнув, стал сползать в воду, поворачиваясь лицом к Крутову, глаза его выражали какое-то детское удивление. Он вдруг широко улыбнулся, проговорив:
- Но яко разбойника помяни мя...

Дальше он уже сказать ничего не мог, так с широко открытыми глазами и стал погружаться медленно в воду. Крутов както лихорадочно стал стрелять вслед уходящему под воду отцу Петру, вгоняя в прорубь пулю за пулей, выстрелил всю обойму. Вода в проруби стала еще темнее от крови.

- И впрямь красное крещение, - пробормотал Крутов; сплюнув на снег и засунув маузер в кобуру, скомандовал: - Пошли в избу, выпьем за упокой души.
- А с этим как? - кивнул в сторону Степана Зубов.
- Пусть с ним комиссар разбирается, - махнул рукой Крутов.

Степан лежал в горнице дома отца Петра, и матушка меняла ему холодные компрессы на лбу, он весь горел от жара. Вдруг Степан открыл глаза и зашептал что-то. Матушка наклонилась к нему, чтобы расслышать.
- Что же, матушка, вы их в дом не приглашаете?
- Кого, Степа? - стала озираться матушка.
- Так вот они стоят у двери: мой папа, мама, отец Таврион.
- Бедный мальчик, он бредит, - всхлипнула матушка.

- Я не брежу, матушка, я просто их вижу: папа в белом нарядном мундире с Георгиевскими крестами, мама в белом платье и отец Таврион, тоже почему-то в белом, ведь монахи в черном только бывают. Вот и отец Петр с ними, значит, Господь его простил. Они зовут меня, матушка, с собой. Почему вы их не видите, матушка? Помогите мне подняться, я пойду с ними, - и Степан, облегченно вздохнув и улыбнувшись, промолвил:
- Я пошел, матушка, до свидания.

- До свидания, Степа, - сказала, смахнув слезу, матушка и осторожно прикрыла веки больших голубых детских глаз, застывших в ожидании Второго и славного пришествия Господа нашего Иисуса Христа.


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 17:33
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 18:23
Священник Ярослав Шипов

СЧЁТ


Брату было шесть, сестре - двенадцать. В конце лета их вывезли из Москвы. Вокзал, ночь, затемнение. Крики, плач. Холодные, неотапливаемые - чтобы не было искр над крышей - вагоны. Ни матрацев, ни одеял. На нижних полках самая мелкота валетом по двое, на верхних - старшие по одному. Наглухо зашторены окна, но свет все равно не зажигают - фонари только у проводников.

Полустанки, разъезды, станции. На станциях - кипяток. Воспитатели заваривают в бидонах чай — морковный, фруктовый, выдают сухие пайки. Семафоры, водокачки, стрелки, тупики, мосты, у мостов охрана, зенитки.

Далекая заволжская станция, колонна крытых брезентом грузовиков, разбитый проселок, лужи, грязь. Лес, убранные поля, среди полей — деревеньки. Снова лес, лес, лес. Наконец двухэтажное здание бывшего дома отдыха.

Среди ночи подъем - «тревога». Директор интерната - лихой, веселый мужчина в морской фуражке и летчицкой куртке, с кобурой на боку - выстраивает в коридоре старших, сообщает, что в районе кладбища высадился вражеский парашютист, которого надо обезвредить, и приказывает: «Вперед! Стране нужны только сильные и смелые люди!»

Гонит их на погост, заставляет ползать между могилами, дает «отбой». Одних благодарит «за смелость и мужество», другим выносит взыскания «за предательское малодушие». «Тревоги» отныне следуют через ночь, по ночам же устраиваются пионерские сборы и заседания совета дружины. Однажды на легковой машине прибывает начальство - гражданское и военное. Осматривают противопожарный инвентарь, заглядывают в продовольственную кладовку, дровяной сарай, проверяют документы у взрослых, и, к всеобщей неожиданности, интернат оказывается без директора.

- Это недоразумение, - успокаивает он растерявшихся подчиненных, - кое-каких записей не хватает.

- На фронте добавят, - мрачно шутит военный и протягивает руку: - Оружие - Директор расстегивает кобуру, передает револьвер и стыдливо опускает глаза: «Ненастоящий».

За неимением выбора новым руководителем назначается доставленный из ближайшей деревни бывший конюх.

- Титов? Иван Валерианович? - спрашивает военный, разглядывая конюхову справку.

- В точности так, Аверьяныч я.

- Действуйте.

С тем и уехали.


Первым делом воспитательницы робко поинтересовались, как часто будут теперь устраиваться «тревоги». Аверьяныч, не успевший еще, кажется, осознать, что сталось, обвел всех рассеянным взглядом и тихо сказал: «Пошто зря ребятишек мучить? Да и покойников тревожить грешно...»

Собрали во дворе детей, представили им нового директора.

- Вот что, - проговорил он, когда толпа, обсудив случившееся событие, попритихла. Откашлялся и повторил: - Вот что... Война, по всему видать, к зиме не кончится, стало быть, про дрова думать надо, про харчи. Запасов ваших... наших то есть... надолго не хватит. Так что, хорошие вы мои, жизнь у нас с вами пойдет такая: которые еще совсем малые - не ученики, - тех за ворота не выпускать, не потерялись чтобы. Остальные - и вы, гражданки учителки, тож, извиняйте, конечно, - разделимся на бригады, работать будем: дрова заготовлять, грибы, ягоды...

- Урра-ааа! - закричали дети.

- Поголовье сохранить надобно, - сказал еще он, но этих слов никто уже не услышал.

«Здорово-то как! - подумала сестра. - Жаль, что война скоро кончится».

Предыдущим вечером она по просьбе старухи нянечки читала вслух письмо из Ленинграда. Письмо было июльское, читанное не единожды, старуха знала его наизусть и, одобрительно кивая, повторяла шепотом: «Дедушка ваш задерживается... по причине военных действий... дороги закрыты... временно... до октября... от Коли весточки нет... Алеша уехал... учиться на танкиста... Маруся». «Маруся - это невестка моя, - объясняла старуха, - Алеша - внучек, Коля - сынок, он моряк у меня, в плавании, а дедушко, вишь, проведать внучека поехал, всего на неделю-то и собирался, да вот - по причине, до октября».

Шел сентябрь. Аверьяныч спешил. Грибов запасли быстро: насолили, насушили, должны были вот-вот управиться с ягодой: клюквой, брусникой. С дровами дело обстояло куда хуже: работники годились лишь чтоб собирать хворост. Конечно, начальство обещало прислать на несколько дней пару-тройку леспромхозовских вальщиков, но Аверьяныч, как всякий бывалый человек, следовал принципу: «На Бога надейся, а сам не плошай». Когда они смогут выбраться, лесорубы-то, да и достанет ли им времени заготовить дров на всю зиму — как-никак плита и четыре печки... Каждое утро, затемно еще, уходил Аверьяныч в лес, валил тонкомерные сухостоины, обрубал сучья, а хлысты выволакивал на просеку, с тем чтобы вывезти их потом на санях. Пока топили остатками прежних запасов. Дни становились короткими, темными, снег шел, дождь моросил. Детей теперь не выпускали из дома. Болезни начались. Карантин отделил первый этаж от второго, и сестра, жившая со старшими на втором этаже, скопив косточек от компота, заворачивала их в бумажный фантик и опускала на нитке к форточке первого этажа - брату, гостинец.

Нянечка получила новое письмо: «Зачем вы только старика своего прислали? И так есть нечего, а тут еще он. Работать, видите ли, не может, только лежит да за сердце держится, а чем я его кормить буду?

Знали, что больной, так и не присылали бы на мою шею нахлебника. Будьте вы прокляты!»

- Фашистка! - возмущенно воскликнула читавшая письмо сестра.

- Не знала я ничего, - качала головою старуха, - здоров ведь был, не хворал ведь... Да и войны тогда не было... Дедушко ты мой, дедушко, прости... - Она стянула с головы платок и долго сидела так, в неподвижности, не утирая слез.

Карантин вскоре пришлось отменить - чихали и кашляли сплошняком все. Докторша не успевала ставить банки. Запасы лекарств, и без того ограниченные, иссякли.

- Что у тебя осталось? - спросил Аверьяныч.

- Канистра спирта, литр йода, бинты, - отвечала докторша.

За полканистры спирта он выменял где-то мешок горчичного порошка, за пузырек йода - корзину сушеной малины. Можно было лечить.

Весь вечер жарко топилась плита, пар из кухни валил, точно из бани; с ведрами, полотенцами бегали нянечки, воспитательницы, учителя, директор: понаставили всем самодельных горчичников, понапарили ноги, а потом еще напоили всех чаем с малиной и до утра меняли простыни у малышей. Утром интернат начал выздоравливать.

Но Аверьяныч попросил еще один пузырек йода - на обмен: «Ослабли ребятишки, мясцом бы их подкормить». Однако мяса, против ожидания докторши, он не принес, зато принес дроби, пороху, и со следующего дня самым хилым да хворым стало перепадать по кусочку зайчатины или другой дичины. Потом навалило снегу, и старик охотиться перестал. Однажды еще он сменял двести пятьдесят граммов спирта на раздавленную лошадью курицу, но потом уже и менять нечего стало. Поехал Аверьяныч в райцентр. Дали ему мешок овсяной муки, подводу картофеля, подводу моркови, бочку керосина, соль, спички, мыло.

Под Новый год Аверьяныч взял на берлоге медведя. Как это было - никто не видел, никто не знал. Когда директор вернулся, руки у него тряслись - не то от усталости, не то от пережитого. Но отдыхать было некогда, следовало поскорей вывезти тушу, чтоб волкам не досталась. И тут же, потемну, взяв с собой самых крепких теток из интернатского персонала, отправился он на санях в лес. Дорогой заставлял напарниц петь погромче, и они усердно блажили, а на обратном пути Аверьяныч, шедший за санями, то и дело поджигал в руках пучки сухих еловых веточек и, дав разгореться, бросал в снег. И уж неподалеку от дома, услыхав вой, он разочек бабахнул для острастки из двух стволов, так и добрались.

Медвежатины хватило надолго, но вот дрова скоро кончились: и прежние запасы, и заготовленные хлысты сушняка. Аверьяныч перевез в интернат собственные - все до полешка. «Январь протянем, - прикидывал он, - там штакетник начнем палить, а потом?» Снова собрался в город, но тут наконец нагрянули лесорубы. Не вальщики, правда, а вальщицы - мужиков и в леспромхозе не оставалось, но зато целая бригада: со своими харчами, своими лошадьми и даже с сеном для лошадей, а главное - с бензиновой циркуляркой, которой можно было кряжевать бревна.

Женщины разместились было в интернате, но уже вечером стало ясно, что это ошибка: дети плакали, кричали наперебой: «Это моя мама», «Нет, моя», - просились на руки... Измученные вальщицы провели полночи в слезах и рыданиях. Пришлось переселить их в деревню, в пустующую Аверьянычеву избу. Отработали они неделю без продыху и уехали. Глядя на заваленный чурками двор, директор объявил: «Теперь не замерзнем».

Вскоре после Нового года нянечка получила очередное письмо: «Дедушка умер. Похоронила я его хорошо. В Колину рубашку одела. Помните, ту, с украинской вышивкой, почти не ношенную. На кладбище свезла и даже колышек с дощечкой в землю заколотила, чтобы знать место, а то хоронят там всех вперемешку. Пишу я из Вологды. Меня эвакуировали сюда как тяжелораненую. Во время бомбежки завалило меня и перебило обе ноги. Хоть нынче я и без ног, но все плачу от счастья, что живая. Мама, страшнее того, что я видела и перенесла в Ленинграде, быть ничего не может. После блокады и ад раем покажется. От Коли так весточки и не было, и про их корабль ничего узнать мне не удалось. Да теперь я Коле такая и не нужна. Лешенька писал шесть раз из Москвы, потом там наступление началось и что-то нет писем. Простите меня, мама, за все и прощайте. Адрес свой я вам сообщать не буду».

В конце января докторша ездила на станцию, получила медикаменты, и у Аверьяныча вновь появился обменный фонд, с помощью которого он сумел полностью укомплектовать интернат теплой одеждой и валенками. Не все, конечно, было новым, не все - нужных размеров, и взрослые теперь по ночам шили, кроили, штопали. «Покрепче, главное, - наставлял директор. - Пусть не так баско, но покрепче - нам долго еще тут куковать». Сам он подшивал валенки.

Брат писать еще не умел, он нарисовал отцу поздравительную открытку: танк со звездой. На обороте сестра написала: «Дорогой папочка! Поздравляем тебя с Днем Красной Армии! Желаем перебить всех фашистов! Я сочинила стихотворение: «Жду тебя, и ты вернись, только очень жду...». Заканчивалось стихотворение словами: «Просто я умела ждать, как никто другой». Спустя время пришел ответ: «Хорошие вы мои, дорогие! За поздравление спасибо. За «стих», если вернусь, выпорю», - вот и все, что было в конверте со штемпелем: «просмотрено военной цензурой». Немного совсем оставалось уже до весны: «Скорее бы таять начало, - вздыхал Аверьяныч. - Тетеревов, глухарей добудем, соку березового попьем, а там, глядишь, утки поприлетят, гуси - все перепадет хоть что-нибудь. Чахнут ребятишки-то... Дотянуть бы до Егорьева дня, дальше легче: хвощи-пестыши повылазят, другая травка - подлечимся. Бывало, на Егория скотину выгонишь, побродит она по отмерзшей земле под солнышком, подышит ветерком, чего-ничего пощиплет и - где хворь, где худоба?»

Не дотянули: корь, коклюш, скарлатина. Три палаты пришлось превратить в изоляторы, власть взяла докторша: «Полная дезинфекция, марлевые повязки, проветривание помещений...». «Усиленное питание», — чуть было не скомандовала она машинально, но спохватилась и промолчала.

Брат заболел скарлатиной. В палате рядом с ним лежала дочь докторши. Остальные скарлатинники выкарабкались кое-как, а этим становилось все хуже и хуже - не повезло, тяжелая форма.

Наступила ночь, которая должна была стать для них последней. «Сорок и восемь, сорок один и две», - записав показания градусников, докторша вдруг спросила нянечку:

- От вашего сына... ничего нового нет?

- Нет, - отвечала старуха. - Ни от сына, ни от внучека. - И вдруг заплакала. - Невестка писала, что...

Но докторша перебила ее:

- А кто родители этого мальчика... не знаете?

- Этого? Как не знать - знаю, сестра евонная мне рассказывала. Отец воюет у них — командир, а мать... запамятовала, кем она... Одним словом, в Москве, в столице самой... Там рядом и Алешенька в наступлении...

- А мне муж писал, что должен вот-вот отпуск получить, - задумчиво проговорила докторша. - Навестить меня собирается.

- Дак вы уже сказывали мне... Это, конечно, дело хорошее.

- Идите, отдохните немного, скоро светать начнет.

- А вы управитесь?

- Чего ж теперь не управиться? - докторша холодно улыбнулась.

Старуха пошла будить Аверьяныча: - Желанный, ты уж подымайся: надобно два домика сострогать, кончаются ребятишки-то...

- Дура! - он свесил с кровати босые ноги, протер глаза. - Городишь незнамо что! Кто ж живым людям гробы робит? Кикимора! Для себя самого еще - куда ни шло, а для других... Да не реви ты, буде, наголосимся еще.

К рассвету девочка умерла. Мальчик же стал поправляться и вскорости совершенно выздоровел. А муж к докторше так и не приехал - никакого отпуска он получить не успел.

После войны сестра окончила педагогический институт, получила распределение в Ленинград и до пенсии преподавала литературу в детских домах. Брат стал крупным физиком. Он то ездит по заграницам, выступая на симпозиумах и конгрессах, то катается на лыжах с каких-нибудь солнечных гор. В редкие дни, когда он дома, собираются у него гости, - такие же, как он, ученые люди. Они любят петь под гитару о дождях, комарах, кострах и разлуке, поют отрешенно, самозабвенно. Любят беседовать о «безграничных возможностях человеческого мозга», о «величии силы познания», о том, что «умение считать только и может спасти человечество от катаклизмов». «Главное - счет», - частенько повторяют они.

Давным-давно нет Аверьяныча, старухи нянечки, нет и докторши. Тяжкий ей выпал жребий: в ту далекую зимнюю ночь у нее было двое смертельно больных, а доза пенициллина - чудо-лекарства, присланного из Москвы, могла спасти только одного...


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 19:16
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 18:24
Протоиерей Николай Агафонов

ЮРОДИВЫЙ ГРИШКА


Всю свою сознательную детскую жизнь я сопротивлялся, как мог, родительскому желанию сделать из меня музыканта. И только поступив учиться в Духовную семинарию, с благодарностью вспомнил своих родителей. Церковное пение пленило меня всецело. Торжественный Знаменный распев, Рахманинов, Ведель, Кастальский звучали постоянно в моем сознании и сердце, где бы я ни находился и куда бы ни шел. Уже в семинарии я управлял вторым академическим хором. По окончании семинарии, женившись на протодиаконской дочке, я, к своей радости, получил место регента храма в г. N. и был этим счастлив, не помышляя о рукоположении в священники. Хотя тесть мой непрестанно пытался склонить меня к рукоположению, апеллируя к тому, что на зарплату регента я не смогу достойно содержать его единственную дочь. Городок наш был небольшой, примерно сто тысяч населения, но я все же сумел создать неплохой хор из педагогов местной музыкальной школы и даровитых любителей. По субботам я имел обыкновение до всенощного бдения прогуливаться по бульвару городского сквера, выходящего на небольшую набережную с причалом для парома. Вот так, прогуливаясь, я повстречал того, о ком будет мой рассказ.

Навстречу мне двигался босой, несмотря на октябрь, высокий лохматый человек. На нем прямо на голое тело был надет двубортный изрядно поношенный пиджак, явно короткие, в полоску брюки, вместо ремня подпоясанные бечевкой. Но озадачил меня в нем не столько его гардероб, сколько то, что он на ходу читал книгу, уткнувшись в нее почти носом. При этом он шел очень быстро, широко расставляя ноги. Я подумал: «Вот ненормальный, споткнется и упадет».

Поравнявшись со мной, он остановился. Не поворачивая ко мне головы, широко перекрестившись, громко воскликнул: «Верую двенадцатому стиху псалма». Потом повернулся ко мне, осклабившись в какой-то дурацкой улыбке, сквозь зубы засмеялся: «Гы-гы-гы», - и, уткнувшись опять в свою книгу, быстро зашагал дальше. Растерявшись от такой выходки, я с недоумением долго смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. «Сумасшедший какой-то», - подумал я и направился домой. Дома рассказал об этом случае жене. Она подробно расспросила, как выглядел тот странный человек, и сказала:

- Это наверняка Гришка юродивый. Три года назад он исчез из нашего города, поговаривали, что его посадили за тунеядство и бродяжничество, вот, наверное, вновь объявился.

- А что он имел в виду, говоря: «Верую в двенадцатый стих псалма»? - допытывался я у супруги.

Та пожала плечами:

- Господь его знает, юродивые и блаженные часто говорят загадками, но раз сказал, значит, что-то обозначает. Посмотри сам в Псалтыри.

- Что же я там найду? Сто пятьдесят псалмов - и половина из них имеет двенадцатый стих, - и, махнув рукой, я направился в церковь ко всенощной.

По дороге в храм я размышлял:

- Ну какие юродивые в наше время? Просто больные люди. Да и раньше шарлатанов и ненормальных немало было.

Мой разум отказывался воспринимать подвиг юродства. Казалось, что этот вид святости - вне учения Нового Завета. Преподобные, святители, мученики, на мой взгляд, несомненно, являлись ярким свидетельcтвом исполнения заповедей Господа и подражанием какой-то стороне Его служения, а юродство - что?

Придя на балкон, я стал раскладывать ноты по пюпитрам, готовиться к службе. Народ потихоньку заполнял храм. В это время я с высоты хоров увидел, как в храм зашел тот ненормальный босоногий человек. Он подошел к ближайшему подсвечнику, взяв с него только что поставленную горящую свечу, стал обходить с ней по периметру храма все иконы. Перед каждой иконой он останавливался по стойке «смирно», правой рукой с горящей свечой крестом осенял икону, затем четко, как солдат, поворачивался кругом и осенял горящей свечой пространство перед собой. Такие манипуляции он проделал перед каждой иконой, затем затушил свечу, сунул в карман своего пиджака. Эти странные действия со свечой подтвердили мое мнение о том, что передо мной - больной человек. Я пошел в алтарь, чтобы получить благословение у отца настоятеля перед службой и, не удержавшись, спросил его о юродивом Григории.

- А, Гришка опять появился, - как-то обрадованно воскликнул он, - мой сын когда-то у него учился.

- Как - учился? - опешил я.

- Да он не всегда такой был, раньше он был учителем литературы Григорием Александровичем Загориным. Но потом что-то с ним произошло, попал в «психушку». В школе поговаривали, что он на Достоевском свихнулся, стал ученикам на уроках о Боге, о бесах говорить. За уклонение от школьной программы его в гороно вызвали на разбор, а он и ляпнул им, что Гоголь с Достоевским беса гнали, а тот взял да во Льва Толстого вселился, а от него на Маяковского и других советских писателей перекинулся. Ну, ясное дело, его в «психушку» направили. Выйдя оттуда, он странничает по храмам.

- И что же, он босиком круглый год ходит?

- Нет, - засмеялся настоятель, но обувь надевает только тогда, когда выйдет приказ министра обороны о переходе на зимнюю форму одежды. Вычитает об этом в газете «Красная звезда» и обувается да одевается в какое-нибудь пальтишко.

Вечером, возвратившись от всенощной домой, я после ужина стал готовиться к воскресной Божественной литургии. Просматривая партитуры и раскладывая ноты по папкам, ловил себя на мысли, что из головы не выходит образ этого странного юродивого. Закончив разбираться с нотами, я открыл Псалтырь. В восьмидесяти пяти псалмах имелись двенадцатые стихи. Я прочитал их все, но так ничего и не понял.

- Да что же значит - веровать в двенадцатый стих псалма? Ерунда все это, - подумал я с раздражением и отложил Псалтырь.

Пока возился с Псалтырью, не заметил, как время перевалило за полночь. Так поздно ложиться я не привык, глаза уже слипались, поэтому не стал прочитывать «молитвы на сон грядущим», а перекрестившись, сразу лег в постель. Уже лежа в постели, я прочитал молитву: «Господи, неужели мне одр сей гроб будет…» - и сразу заснул.

После литургии, выйдя на церковный двор, я увидел Гришку, окруженного прихожанами, и подошел полюбопытствовать о чем они говорят. Гришка, который возвышался над прихожанами на целую голову, меня сразу заметил и осклабился в той же дурацкой улыбке.

- Гриша, - говорила ему одна пожилая женщина, - что мне делать? Сын пьет, с женой надумал разводиться. Помолись ты за него, может, Господь вразумит.

- Да как же я буду молиться, коли молитв не знаю? Мы с Лешкой только одну молитву знаем, - при этом он загадочно глянул на меня, - «Помилуй мя, Боже, на боку лежа», вот и все. Правда, Леха?

Все повернулись ко мне. Краска залила мое лицо, мне показалось, что не только Гришка, но все прихожане догадались, что я не читал вечерних молитв. В крайнем смущении, пробормотав что-то невнятное, я развернулся и быстро пошел к храму.

- Либо это чистая случайность, совпадение, - подумал я, - либо действительно Гришка обладает даром прозорливости, как о нем и говорят в народе.

На следующий день я решил повстречаться с Гришкой, чтобы выяснить для себя окончательно, кто он - больной психически человек или действительно юродивый, святой.

Но ни на следующий день, ни через неделю я Гришку не увидел. Сказали, что он куда-то ушел. Говорили, будто бы он имеет обыкновение проводить зиму в селе Образово у настоятеля отца Михаила Баженова. Этот приход у нас в епархии слыл самым бедным, в чем я вскоре и сам убедился. Как-то после Пасхи я поехал в Епархиальное управление за нотными сборниками и там вижу, стоит у дверей склада батюшка в пыльных кирзовых сапогах, в старом залатанном подряснике, поверх которого накинута вязаная серая безрукавка. Из-под выцветшей синей бархатной скуфьи выбивались неровные пряди темно-русых с проседью волос. Жиденькая бороденка обрамляла узкое, со впалыми щеками лицо, которое можно было бы назвать некрасивым, если бы не большие голубые глаза. За плечами висел обыкновенный мешок, перевязанный веревками по типу рюкзака. Батюшка стоял в сторонке, явно смущаясь своего вида и дожидаясь очереди на склад. Но только выходил один получивший товар, как подъезжал на машине какой-нибудь другой солидный протоиерей или церковный староста, и батюшка снова вжимался в стену, пропуская очередного получателя церковной утвари. Те проходили, даже не замечая его убогой фигуры. Меня это возмутило, и я, подойдя к батюшке, нарочито громко сказал, складывая руки: «Благослови, честной отче!»

Батюшка как-то испуганно глянул на меня и, быстро осенив крестным знамением, сунул мне для поцелуя свой нательный крест.

Я, поцеловав крестик, потянулся, чтобы взять его руку для поцелуя, как и полагается. Но он, спрятав ее за спину, смущенно улыбаясь, проговорил:

- Она у меня вся побитая и исцарапанная, я ведь крыши односельчанам крою, вот у меня руки и рабочие, не достойные, чтобы к ним прикладываться.

- Зачем же Вы крыши кроете, ведь Вы же священник? - удивился я.

- Приход у нас небогатый, а храм большой, его содержать трудно, да и прокормиться - деток-то у меня семеро.

Тут я, увидев, что на склад в это время хочет пройти другой священник, подойдя к нему под благословение, сказал:

- Простите, отче, сейчас очередь этого батюшки.

Тот, недовольно глянув на свои часы, пробормотал:

- Ради Бога, я не против, хотя очень спешу.

Батюшка на удивление очень быстро вышел со склада, неся только одну пачку свечей. Подойдя ко мне, он спросил:

- Как Ваше святое имя, чтобы помянуть в молитве?

- Меня зовут Алексием, а Вас, батюшка, как звать и где Вы служите?

- Недостойный иерей Михаил Баженов, а служу я в селе Образово, в трех днях ходьбы отсюда.

- Так Вы что же, туда пешком ходите? - воскликнул я. - Ну машины нет - это понятно, велосипед бы купили.

- Что Вы, на велосипед еще заработать надо, это мне не по карману. И на автобус билет надо купить, а это тоже денег немалых стоит.

- Да, кстати, отец Михаил, скажите мне, пожалуйста, юродивый Гришка у вас находится?

- Зимовал у меня, а сейчас, после Пасхи, ушел.

- А что, он действительно юродивый или притворяется?

- Что Вы, Алексий, как можно так думать! Григорий - святой человек, в этом даже сомневаться грех. Он у нас около храма источник с целительной водой открыл.

- Как то есть открыл?

- Это давно было, лет десять назад. Я его тогда еще не знал, и он к нам первый раз пришел. Заходит ко мне во двор и говорит:

- Дай-ка мне, поп Мишка, воды попить.

Я сразу смекнул, что юродивый передо мной стоит: кто еще меня «поп Мишка» будет называть? Прихожане отцом Михаилом зовут, а нецерковные люди - Михаилом Степановичем. Я вынес ему ковшик воды и в дом на чай пригласил. Но он пить не стал:

- Плохая у тебя вода, - говорит, - а на чай тем более не годится. Давай лопату мне да поживей, я пить сильно хочу.

Я удивился, конечно, но лопату вынес. Он походил с лопатой вокруг храма, потом воткнул ее в одном месте и говорит:

- Копай, Мишка, здесь будем сокровище с тобой искать. Ты покопай, а я посижу рядом, а то пока искал, утомился очень.

Я даже и перечить не подумал, раз юродивый говорит, значит, что-нибудь там найдем. Пока я копал, он рядом на травке лежит, только подбадривает меня:

- Копай-копай, Мишка, найдешь золотишко.

Выкопал я больше своего роста, день уж к вечеру клонится. Матушка несколько раз подходила, беспокоится, чего это я делаю. Уж совсем стемнело. Гришка мне говорит:

- Хватит копать, уж пора спать.

Хотя я ничего не нашел, но, думаю, не зря копал, наверное, в этом какой-то смысл есть, мне еще не понятный. Пригласил с собой в дом Григория на ужин. Тот говорит:

- Ужин мне не нужен, дай краюху хлеба.

В дом тоже не пошел.

- Я, - говорит, - здесь, среди тварей бессловесных заночую.

Утром я проснулся, пошел к яме, а она - полная воды. Да такая вкусная вода, прямо сладкая, как мед. Стало быть, мы до источника святого с Григорием докопались. Теперь сами судите, Алексий, настоящий он юродивый или обманщик.

Мы распрощались с отцом Михаилом, я дал обещание приехать к нему летом, когда будет отпуск, на его престольный праздник - Казанской иконы Божией Матери.

Обычно я уходил в отпуск после Петрова дня, так как в это же время брал отпуск наш настоятель. Здоровье мое, несмотря на молодые годы, оставляло желать лучшего. Я с рождения страдал сердечной недостаточностью. Но в этом году как-то все обострилось, и супруга моя настоятельно потребовала, чтобы я поехал на курорт, в кардиолечебницу, укрепить свое здоровье. Мне же очень хотелось съездить в Питер, чтобы там в библиотеке семинарии переписать для хора новые партитуры да и повстречаться с друзьями времен моей студенческой юности. Но, уступая настоянию своей жены, я согласился ехать на курорт, взяв с нее обещание, что на следующий год, если будем живы, то поедем непременно в Питер. После службы на праздник первоверховных апостолов Петра и Павла я зашел в нашу церковную бухгалтерию, чтобы получить зарплату и отпускные деньги. А когда вышел из бухгалтерии, увидел во дворе Гришку, как всегда окруженного прихожанами. Увидев меня, он разулыбался и, бесцеремонно растолкав бабушек, направился ко мне:

- Ну, Леха, ты - человек грамотный, растолкуй мне про эту тетку, что все свое имение на врачей растратила, а вылечиться так и не вылечилась.

- Какую тетку? - удивился я.

- Ну ту самую, о которой в Евангелии написано.

- А-а, - протянул я, когда до меня дошло, о каком евангельском эпизоде говорит Гришка, - а что там растолковывать, у земных врачей вылечиться не смогла, а прикоснулась к Христовым одеждам - и вылечилась.

- Вот-вот, правильно говоришь, только прикоснулась; некоторым бы тоже не мешало прикоснуться. А этим, на которых мы имение тратим, Господь сказал: «Врачу, исцелися сам». Вот оно как получается, Леха. Так что айда с тобой вместе прикасаться.

Сердце мое радостно забилось, я сразу поверил, что никакие врачи и никакие курорты мне не нужны. При этом поверил: пойду с Гришкой - и обязательно исцелюсь. Даже не спрашивая, куда надо идти, я воскликнул:

- Пойдемте, Григорий Александрович.

Гришка стал испуганно оглядываться кругом:

- Это ты кого, Леха, кличешь? Какого Григория Александровича? Его здесь нет.

Потом, нагнувшись к моему уху, прошептал:

- Я тебе только, Леха, по большому секрету скажу: Григорий Александрович помер. Да не своей смертью, - он еще раз оглянулся кругом и опять зашептал мне на ухо: - это я его убил, только ты никому не говори, а то меня опять в милицию заберут и посадят.

Я с удивлением посмотрел на Гришку, подумав:

- Неужели действительно душевнобольной?

- Да-да, Леха, не сомневайся, заберут и посадят, у них за этим дело не станет, - он засмеялся, - гы-гы-гы.

Когда он смеялся, я внимательно смотрел на него, и меня поразило, что в его глазах я не увидел веселья, которое должно было, по сути, сопровождать смех. Нет, в глазах его была печаль, даже я бы сказал - какая-то скорбь. И тогда я вдруг понял, что это не смех слабоумного человека, а рыдания того, кто видит страшную наготу действительности, сокрытую от «мудрых века сего».

- Ну дак как теперь, Леха, когда ты узнал правду, пойдешь со мной или передумал? - и он, сощурив глаза, продолжая гыгыкать, смотрел на меня, ожидая ответа.

Я стоял в растерянности и не знал, что ответить. Но потом все же решительно сказал:

- Не передумал, пойду.

- Вот и хорошо, через пять деньков раненько приходи к церкви. Путь неблизок.

Тогда я вдруг решил спросить:

- А куда мы пойдем?

- Куда пойдем, говоришь? Сам ведь обещал, а теперь забыл, небось? К попу Мишке пойдем, он тебя ждет.

Тут я вспомнил про свое обещание отцу Михаилу посетить в отпуск его храм в селе Образово и устыдился: ведь действительно забыл. Узнав о том, что я не собираюсь ехать в санаторий, а еду с Гришкой в Образово, супруга вначале огорчилась, но, подумав, решила, что это даже лучше. Раз блаженный обещает исцеление, то так, наверное, и будет.

Встали рано, и жена собрала мне в дорогу вещи и продукты. Увидев меня, загруженного сумками, Гришка почесал затылок:

- Куда же ты, Леха, собрался, с таким скарбом? За Христом так не ходят. Он ведь налегке с апостолами ходил.

- Тут, Гриша, все самое необходимое в дорогу, ведь не на один же день едем.

- Кто тебе сказал, что едем? Мы туда, Леха, пешим ходом, три дня нам идти.

- Как, - удивился я, - мы разве пойдем пешком? Ведь это восемьдесят с лишним километров.

- Господь пешком ходил, и апостолы - пешком. Сказано ведь: «Идите в мир и научите все народы». Если бы Он сказал: «Поезжайте на колесницах,» - тогда другое дело. А раз сказал: «Идите», - значит, мы должны идти, а не ехать.

- Ладно, - сказал я, - раз такое дело, оставлю часть.

- Нет, Леха, часть за собою целое тащит. Надо все оставить и идти.

- А чем будем питаться в дороге? - недоумевал я.

- Сухарик - вот дорожная пища, он легкий, нести сподручно. А воды кругом много. Что еще нам надо? Поклажу свою вон человеку отдай, - указал он на подошедшего к калитке бомжа, который с утра пораньше пришел занять место для собирания милостыни.

Я безропотно исполнил совет Гришки и обе сумки отдал бомжу. Тот, обрадовавшись, схватил их и убежал, боясь, что могут снова отнять такой щедрый дар.

- Вот теперь пойдем все вчетвером,- обрадованно воскликнул Гришка и быстро зашагал по улице. Я последовал за ним. Когда вышли за город и двинулись по сельской грунтовой дороге, решил спросить Гришку напрямик, что он имел в виду, когда сказал: «Пойдем все вчетвером».

- Ну а как же мы пойдем без самых близких своих друзей? Без них никуда.

- Каких друзей? - удивленно спросил я.

- Как - каких? Каждому дает Бог Ангела-Хранителя, это, Леха, друг на всю жизнь.

- Ах, вон оно что - тогда нас, значит, не четверо, а шестеро. Ведь сатана тоже приставляет к каждому человеку падшего ангела-искусителя.

- Нет, Леха, они любят не пешком ходить, а с комфортом ездить на автомобилях, особенно на дорогих, или в поездах - тут они больше уважают мягкие места в купе. А пешком они ходить не любят, быстро утомляются. А если человек к Богу идет, они этого вовсе не переносят. Потому я их все время мучаю тем, что пешком везде хожу.

Так, за разговором об ангелах и бесах, мы прошли километров пятнадцать, и я уже стал притомляться.

Когда мы вышли к небольшой речке, Гриша сказал:

- Вот, Леха, здесь отдохнем и пообедаем.

Мы присели на берегу, в тени раскидистой ивы. Гришка достал из своего заплечного мешка две кружки и велел мне принести воды из речки. Когда я вернулся, он уже разложил на чистую тряпку сухари. Мы пропели молитву «Отче наш» и стали есть, размачивая сухари в воде. Когда поели, Гришка аккуратно стряхнул крошки, оставшиеся на тряпке, себе в рот и, объявив сонный час, тут же лег на траву и захрапел. Я тоже пытался уснуть, но не мог: комары меня буквально заели. Гришка при этом спал совершенно спокойно, будто его и не кусали эти кровопийцы. Проснувшись через час, он, позевывая и мелко крестя рот, сказал:

- Ну что, Леха, спал ты, я вижу, плохо. К вечеру, даст Бог, дойдем до деревни, там поспишь.

Когда мы снова тронулись в путь, я его спросил:

- Гришка, ты не знаешь, чем комары в раю питались, до грехопадения человека? То, что животные друг друга не ели, это понятно. У нас дома кошка картошку за милую душу лопает. Так что я могу представить себе тигра, жующего какой-нибудь фрукт. Но вот чем комары питались, мне не понятно.

- Вижу, плохо вас, Леха, в семинариях духовных обучали, раз ты не знаешь, чем комары в раю питались.

- А ты знаешь?

- Конечно, знаю, - даже как бы удивляясь моему сомнению, ответил Гришка. - Комарик - эта тончайшая Божия тварь, подобно пчеле, питалась нектаром с райских цветов. Но не со всех, а только с тех, которые Господь посадил в раю специально для комаров и другой подобной мошкары. Это были дивные красные цветы, которые издавали чудный аромат, подобный ливанскому ладану, но еще более утонченный. Бутоны этих цветов были всегда наполнены божественным нектаром. И вся мошкара, напившись нектара, летала по райскому саду, издавая мелодичные звуки, которые сливались в общую комариную симфонию, воспевающую Бога и красоту созданного Им мира. Но после грехопадения человека райский сад был потерян не только для него, но и для всей твари. Бедные, несчастные, голодные комарики долго летали над землей в поисках райских цветов, но не находили их. Наконец они прилетели к тому месту, где Каин убил своего братца Авеля. А кругом на месте этого злодеяния были разбрызганы алые капли крови. И комарики подумали: «Вот они, эти райские цветы». И выпили эту кровь. Но через некоторое время они вновь жаждали пить кровь человеческую, и кинулись комарики на Каина, и стали его кусать и пить его кровь. И побежал Каин куда глаза глядят. Но не мог убежать от комаров и мошкары. И возненавидел Каин комаров, а комары и прочая мошкара возненавидели человека.

- Откуда ты взял эту историю? Об этом нигде не написано.

- Если бы, Леха, обо всем писали, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг.

- Ну а все-таки, от кого ты слыхал об этом?

- Я не слыхал, Леха, я сам догадался, что так именно и было.

К вечеру мы дошли до какой-то деревни, и Гришка, подойдя к одной избе, уверенно постучал в окошко. Занавески приоткрылись, а вскоре нам навстречу выбежала пожилая женщина и радостно заголосила:

- Гришенька, Гришенька к нам пришел, ну наконец-то, мы уже заждались! Проходите, проходите, гости дорогие!

После ужина Гришка распорядился:

- Ты вот что, Анька, Лехе постели в горнице, он - человек измученный, ему культурный отдых нужен, нам завтра опять в путь. А мне здесь у тебя тесно, пойду на сеновал, послушаю, о чем звезды на небе сплетничают.

- Ой, Гришенька, послушай да нам, глупым, расскажи, - сказала на полном серьезе Анна Васильевна, хозяйка дома, где мы остановились.

- Коли бы я умней вас, глупых, был, то, может, что-то и рассказал. А то ведь я слышать-то слышу, а передать на словах не умею, ума не хватает.

Третий день пути оказался для меня самым тяжелым. Я натер ноги до кровавых мозолей. Снял ботинки, пошел босиком по пыльной сельской дороге - стало гораздо легче. Но бедное мое сердце: оно, по-видимому, не выдержало такой нагрузки. Воздух перед моим взором вдруг за­дрожал и сгустился. Голос Гришки стал каким-то далеким. Перед глазами поплыли круги, а затем вдруг все потемнело и я провалился в эту темноту. Очнувшись, открыл глаза и увидел, что лежу на траве. Невдалеке от меня я услышал Гришкин голос, который с кем-то спорил и о чем-то просил.

- Нет, возьми вместо него меня, - говорил Гришка, - ему еще рано, а я уж давно жду. Нет, так нельзя, Гришку возьми, а Леху оставь. Лешку оставь, а меня возьми вместо него.

Я понял, что разговор идет обо мне, и повернулся к Григорию. Тот стоял на коленях, крестился после каждой фразы, преклонялся лбом до земли. Я догадался, что это он так молится за меня.

- Гриша, - позвал я, - что со мной было?

- Спать разлегся так, что не добудишься тебя, и еще спрашиваешь, что было. Пойдем, хватит лежать, уже немного осталось.

Я поднялся с земли, и мы пошли дальше. Я шел в полной уверенности, что молитва Гришки спасла мне жизнь. Только вот что означает «Гришку возьми, а Леху оставь», я не мог сообразить.

К селу Образово подошли уже к вечеру третьего дня пути. Я видел, как вся семья отца Михаила искренне радуется Гришкиному приходу. Меня они тоже встретили с радушием и любовью. Поужинали картошкой в мундире с солеными огурцами и помидорами. Гришка с нами за стол не сел, а взяв только две картофелины, ушел.

- Он никогда с нами за стол не садится, - пояснил мне отец Михаил после его ухода, - сколько его ни уговаривал, у него один ответ: «За стол легко садиться, да трудно вставать, а я трудностей ой как боюсь».

Уложили меня спать в небольшой комнате на постель с целой горой мягких пуховых подушек. Утром я проснулся, когда солнце уже взошло высоко. Матушка предложила чаю. Когда я спросил, где отец Михаил, она сказала:

- Да Вы садитесь, его не ждите, он никогда не завтракает. Сейчас ушел в сарай - клетки для кроликов мастерить.

- А где Гришка ночевал? - спросил я.

- Он всегда на чердаке ночует, в своем гробу спит.

- Как это - в гробу? - удивился я.

- Да, видать, вычитал, что некоторые подвижники в гробах спали, чтобы постоянно помнить о своем смертном часе и быть к нему готовыми, вот сам выстругал себе гроб и спит в нем.

Вечером мы все пошли на всенощное бдение в честь праздника Казанской иконы Божией Матери. Я помогал матушке петь на клиросе, а Гришка стоял недалеко от входа в храм по стойке «смирно», лишь изредка осеняя себя крестным знамением. Делал он это очень медленно: приставит три пальца ко лбу и держит, что-то шепча про себя, потом - к животу в районе пупка и опять держит и шепчет, затем таким же образом на правое плечо и левое. Когда запели «Ныне отпущаеши», он встал на колени. На следующий день за Божественной литургией Гришка причастился. Когда после службы пришли домой, Гришка сел вместе с нами за стол, чему были немало удивлены и обрадованы отец Михаил с матушкой. Правда, ничего он есть не стал, кроме просфорки, и попил водички из источника. Гришка сидел за столом, радостно глядел на нас и улыбался:

- А у меня сегодня день рождения, - вдруг неожиданно заявил он.

Отец Михаил с матушкой растерянно переглянулись.

- У тебя же день рождения в январе, - робко заметил отец Михаил.

- Ну да, - согласился Гришка, - появился на свет я в январе, а сегодня у меня будет настоящий день рождения.

Все мы заулыбались и стали поздравлять Григория, поддерживая шутку, за которой, мы не сомневались, скрывается какой-то смысл.

- Ну я пойду полежу перед дальней дорогой, - сказал Гришка после обеда.

- Куда же ты, Гриша, уходишь? - спросил отец Михаил.

- Эх, Мишка, хороший ты человек, да уж больно любопытный. Ничего тебе не скажу, сам скоро узнаешь, куда я ушел.

Отца Михаила ответ вполне удовлетворил:

- Ну что ж, иди, Гриша, куда хочешь, только возвращайся, мы тебя ждать будем.

- Я тоже буду вас ждать, - сказал Гришка и ушел к себе на чердак.

До вечера он с чердака так и не явился. Но когда Гришка не пришел на следующий день, отец Михаил забеспокоился и решил проведать Григория. С чердака он спустился весь бледный и взволнованный:

- Ушел Гришка от нас навсегда, - сказал он упавшим голосом.

- С чего ты решил, что он навсегда ушел? - вопросила матушка. - Он что, записку оставил?

- Нет, матушка, он здесь свое тело оставил, а душа ушла в вечныя селения, - и отец Михаил широко перекрестился. - Царство ему Небесное и во блаженном успении вечный покой.

Гроб с его телом мы спустили с чердака и перенесли в храм.

Отец Михаил отслужил панихиду. На завтра наметили отпевание и погребение. А ночью решили попеременно читать Псалтырь над гробом.

Вечером с отцом Михаилом мы сидели у гроба Григория, а матушка готовила поминки дома. Григорий лежал в гробу в своем стареньком двубортном пиджаке на голое тело и в заплатанных коротких брюках, из которых торчали босые ноги. Перед тем как нести Григория в церковь, я предлагал отцу Михаилу переодеть его.

- Что ты, - замахал тот руками, - он мне сам наказывал, как помрет, чтобы его не переодевали: «Это, - говорит, - мои ризы драгоценные, в костюме я буду походить на покойника Григория Александровича». - А ведь, думаю, он знал о своей смерти, когда говорил за обедом, что пойдет далеко.

- Он знал об этом, еще когда к вам шел, это ведь он за меня умер. У меня сердце в дороге прихватило, а он молился: «Возьми лучше Гришку, а Лешку оставь». Я тогда не понял, о чем он просит.

- Вот оно, какое дерзновение имеют блаженные люди, - вздохнул отец Михаил, - а мы, грешные, все суетимся, все чего-то нам надо. А человеку на самом деле мало чего надо на этом свете.

Первым остался читать Псалтырь я. Когда стал произносить кафизмы, то почувствовал необыкновенную легкость. Голос мой радостно и звонко раздавался в храме. Ощущения смерти вовсе не было. Я чувствовал, что Гришка стоит рядом со мной и молится, широко и неторопливо осеняя себя крестным знамением. Мне вдруг припомнилось, как увидел Гришку в первый раз, читающего на ходу книгу. Эти воспоминания ворвались в мою душу, когда я читал девяностый псалом: «На руках возмут тя, да некогда преткнеши о камень ногу твою», - это был двенадцатый стих.


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 17:49
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 18:26
Священник Ярослав Шипов

СИЛА НЕМОЩИ


Заехал в монастырь переночевать и попал на именины к настоятелю. Праздновали, конечно, днем, а за ужином доедали остатки рыбного пирога - других следов торжества не осталось. Потом пошли на озеро, прогуляться. Собственно озеро находилось несколько в стороне, но один из его заливов приникал к стенам обители. Там на берегу стояли скамейки, на которых, как можно было предположить, любили отдыхать немногочисленные насельники. Мы разместились - свободно и даже как-то вразброс, чтобы сохранять уединение, но при этом видеть и слышать друг друга. Настоятелем был пожилой игумен, присланный из большого монастыря. К послушникам, независимо от их возраста, он относился как к малым детям, называл их разбойниками, непослушниками и другими подобными именами, сохраняя при этом строгость в служебных и деловых отношениях.

Справа от него сидел худощавый смиренник с большими, как блюдца, не то серыми, не то голубыми глазами. Он, как мне рассказал настоятель, был из старообрядцев, северянин. Вчера он спас отрока: деревенский парнишка проверял отцовские сети да зацепился, выпал из надувной лодки и стал тонуть... Этот, с глазами, как блюдца, услыхал крики, прибежал, сплавал, успел...

Не знаю уж, сколько времени провели мы так в тишине и в созерцании осеннего вечера, как вдруг смиренник предупредил:

- Сейчас случится сражение, - и указал на гусей, заплывающих в наш залив.

Настоятель вопросительно посмотрел на него.

- Это - стадо с сахарного завода. В нем, наверное, голов сорок или пятьдесят.

- Ну и что? - не уразумел настоятель.

- А то, что залив принадлежит гусям деревенским, - вон они, семь штук, у берега плещутся...

И описал надвигающиеся события. Похоже, он хорошо знал законы животного мира, потому как грядущая эпопея развивалась в точном соответствии с его предсказаниями.

Как только деревенские заметили вторжение неприятеля, все они вслед за своим вожаком бросились наперерез. Сахарнозаводчики смотрели на это с явным высокомерием, однако притормозили. Достигнув агрессора, малое стадо бесстрашно вклинилось в середину толпы и стало яростно молотить во все стороны. Мощные гусаки противника, небрежно уклоняясь от беспорядочных и суматошных атак, наносили в свой черед удары такой сокрушительной силы, что от деревенских перья летели. Однако ярость защитников, не щадивших своего живота, таила в себе непредсказуемые угрозы, и чужаки стали отступать к противоположной стороне залива. Наконец, лениво отбиваясь, они вышли на берег, но и там, на земле, преследование продолжилось, и оба войска исчезли с глаз.

- Что ж они такие опасливые? - вопросил настоятель.

- Не опасливые, - отвечал наш прозорливец. - Они, конечно, сильнее, но для деревенского стада этот залив - свой. Можно сказать - родина. И они будут биться насмерть. Заводские - сильные, наглые, но такой народ перья терять не любит.

Тут наконец вернулись победители: впереди шел вожак, молча, а за его спиной все обсуждали закончившуюся баталию. Спустились в воду, направились в глубь залива, где стояла маленькая деревенька, и долго еще мы слышали их разговоры и восклицания...

- Конечно, это всего лишь птицы, но «всякое дыхание да хвалит Господа», а потому и сей пример свидетельствует: не в силе Бог, а в правде, - заключил настоятель.

Интересно, что следующий день подарил мне еще одну иллюстрацию к рассуждениям о силе и о победах. И на сей раз не на птичьем примере, а совершенно из человеческого бытия.

Наутро, когда я готовился уезжать, смиренник шепотом попросил меня отслужить при первой возможности благодарственный молебен.

- А по какому поводу?

- Да я, батюшка, плавать не умею нисколько: у меня на родине вода ледяная - не для купания.

- Так как же ты?

- Не знаю.

- А отчего не сказал отцу настоятелю?

- Неловко: будто я в чудотворцы стремлюсь...

- А разве не чудо? В подряснике, в сапогах, вода холодная, плавать не умеешь - и парня спас...

Не знаю, батюшка, сам не знаю, как получилось: ни сил, ни умения у меня для такого действия нет. Думаю, Господь хотел сохранить мальчонку - и сохранил.
А что я немощен, так это для Бога пустяк: сила Божия, как известно, в немощи совершается.

___________________________________________________________________________________________________________________


Иерей Александр Дьяченко

СКАЗКА


Служба уже закончилась. Я стоял возле панихидного стола и снимал огарки свеч. Люблю заниматься с горящими свечами. Есть в этом действии что-то завораживающее. Хотя свеча – это, прежде всего, материальная жертва человека. Его конкретная помощь храму, для того, чтобы храм мог жить своей обычной жизнью, и чтобы в нём не прекращалась молитва. А в своё время, огонь свечей освещал тесные помещения катакомб, когда в них собирались на ночную молитву наши далёкие предшественники, первые христиане. Конечно, существует и множество разных символических толкований об участия свечи в литургической жизни Церкви, особенно в наши дни, когда в храмы повсеместно подведено электричество.

А мне иногда свеча напоминает человеческую жизнь. Вот свечка ещё только ставится на подсвечник, это всё равно, что молодой человек, только - только вступающий в самостоятельную взрослую жизнь. Вот свеча прогорела на треть, а человек успел создать семью, родить детей. Свеча уменьшилась на половину, и дети уже подросли, сами начинают оперяться и потихоньку покидать родительское гнездо. Свеча горит, и рождаются внуки, человек завершает своё рабочее дело и выходит на пенсию. Свеча догорает, а человек подводит итоги своей жизни. Рядом с его свечой догорают и гаснут другие свечи, уходят из земной жизни те, кого он знал, кого любил. Наступает время потерь, и через потери дорогих твоему сердцу людей, ты сам смиряешься с мыслью, что настаёт и твой черёд. Но подспудно ты поминаешь, что твой маленький оставшийся огарочек, где-то там, куда ты должен придти, подобно соединяющимся сосудам не уменьшается, а напротив, растёт. И твой конец здесь есть только начало горению иной, таинственной свечи, там, где они горят, уже не сгорая.

Вдруг слышу просящий мужской голос, скорее шёпот: «Батюшка, можно поговорить с тобой»? Я и не заметил, как ко мне подошёл этот человек, уже пожилой, но ещё с полной копной волос на голове, правда, совсем седых. «Я редко прихожу в храм, и скорее больше не верю, чем верю. Но вот зашёл. Жену я, батюшка, на днях схоронил», и человек заплакал. Потом, он, сделав усилие над собой, взял себя в руки и продолжил: «У нас было трое детей. Они, как и положено им, выросли, создали свои семьи, а мы с матерью радовались их успехам. И нам казалось, что так будет всегда, и мы всегда будем счастливы. Но пришла беда, первым погиб в Питере наш старший сын. Он пропал без вести, и это сразило мою Верочку. Её парализовало, но постепенно недуг отступил, и она стала вставать. Ноги плохо её слушались, отказала и почти уже больше не работала правая рука, и ещё я перестал понимать её речь, она только могла издавать отдельные звуки.

Наш зять, муж дочери, хороший человек, но после войны, у него появилась странность. Он полюбил смотреть на физические страдания живых существ. Дочка рассказывала мне об этих его странностях, но я как-то не предавал этому особого внимания. Ведь зять не пил, много работал, дом у них был полная чаша. Меня больше беспокоило её здоровье, молодая совсем, а сердечко, врачи сказали, как у старушки. С ней как-то дома вечером приступ случился, рядом муж был. Так он, поверишь, батюшка, - снова заплакал старик, - он несколько часов смотрел, как она умирает, а скорую так и не вызвал.

Я от Верочки скрыл смерть нашей доченьки, один хоронил, чтобы она ничего не знала. Боялся, что и жена умрёт. А она, видимо, поняла. Смотрит на меня, и вдруг как заплачет. Мычит, и я понимаю, что имя дочери мычит, а я тоже молчу и плачу.

Тогда жена перестала принимать пищу, лежит и молчит. Несколько дней так. Я говорю ей: «Если ты умрёшь, тогда и я на себя руки наложу». Она слушает меня, а потом поднялась и стала бить меня своими немощными кулачками, мол, не вздумай мне такое говорить. Но снова стала кушать.

У младшего неприятности в семье, с женой разошёлся, пить начал. Даже на похороны матери не приехал. Сестра жены, одинокая женщина, я её вызвал Веру хоронить, и она не приехала. «Смерти,- говорит, - боюсь». Обиделся я на неё тогда. А теперь она звонит и просится ко мне переехать. Тошно ей в одиночку доживать. Вот не знаю, что и делать? Что посоветуешь, батюшка»?

Как тяжело оставаться одному, особенно в старости. Я помню, у нас в храме была одна семейная пара, Сергей Сергеевич, и Лидия Николаевна Преображенские. Интеллигентнейшие люди. А как любили друг друга, всегда вместе, так умели заботиться друг о друге. Но время безпощадно, Лидия Николаевна ушла первой. Сергей Сергеевич ещё на два года пережил жену. Пока был в силах, старался подработать. Он был прекрасный инженер электрик, разбирался в схемах, мог их проектировать. К нему часто обращались за советом. Все деньги, что зарабатывал, Сергей Сергеевич жертвовал в храм на молитвенную память о супруге. Потом я уже сам приходил к нему домой, причащал, соборовал его. И вот все эти годы, исповедуясь, Сергей Сергеевич мучительно ощущал вину перед женой. Он вспоминал, даже в мелочах, как и где он мог её обидеть неосторожным или вольным словом, пристальным взглядом на другую женщину, словом всё, что могло вызвать боль в душе его дорогой Лидуши.

Вспоминаю этого старого человека, в окружении его дореволюционной мебели, которая досталась ему от родителей, коренных петербуржцев. На стене у него висела икона Спасителя, её 1915 году, родному дяде Сергей Сергеевича, вручил сам Государь, за умелое командование полком.

Старик приглашал меня приходить к нему просто так, посидеть с ним, попить чайку, но… наша извечная нехватка времени. Так и «не нашлось» у меня минутки пообщаться с таким человеком, о чём сейчас очень жалею.

И всё-таки, как несуразно смотрится старинная мебель в наших современных комнатушках.

Когда мне сообщили о смерти Сергея Сергеевича, то я даже не огорчился, а скорее порадовался за него, наконец-то они встретились со своей Лидушей, чтобы уже никогда не расставаться. Старый солдат, он умер почти в день Победы.

Конечно, Сергей Сергеевич был интеллигент и наверно эстет, а вот сосед мой по старой квартире, дядя Вася, в эстетстве никогда замечен не был. Скорее наоборот. Ему тоже пришлось ходить за болящей женой. Выносил он её на лоджию воздухом подышать, а она его частенько просила: «Ты бы Васенька привёл в порядок вход в подъезд, лавочку бы поставил, цветничёк огородил. Ты же можешь, у тебя руки золотые. А я бы на лавочке посидела среди цветов, так хочется». Дядя Вася, как правило, ничего ей не отвечал, но и делать ничего не делал. Считал, что блажит бабка; хватит с неё и лоджии. А как умерла наша соседка, так по весне дядя Вася не только свой, а ещё и два крылечка у соседних подъездов облагородил, и лавочки поставил, и цветнички огородил.

Моя матушка мне однажды говорит: «Слушай-ка, отче, а тебе не приходило в голову мысль, где нас с тобой похоронят»? А я как-то никогда не задумывался над этим вопросом, честно сказать, он меня особо и не интересовал. «Наверно возле храма, - отвечаю, - всё-таки мы его и восстанавливаем, и земли у нас вокруг полно». А потом, помню, как и Владыка, посещая нас на престольный праздник, однажды спросил меня: «Ну что, батюшка, ты уже выбрал место для могилы, где мы тебя похороним»?

В устах нашего Иерарха такие слова вовсе не угроза, напротив, они означают высшую похвалу. Для тех, кто не в курсе, поясняю. Если Владыка доволен положением дел на приходе, то он благословляет тебя и дальше продолжить служение. Ты оправдываешь его доверие, значит, и планируй служить здесь хоть всю оставшуюся жизнь. А, когда покинешь этот бренный мир, то и погребён будешь возле храма. Хотя представляю, как бы эта фраза звучала в устах, предположим, какого-нибудь губернатора во время его визита в отдельно взятый административный район. «Ну, что Иван Иваныч, ты выбрал место, где мы тебя похороним»? Иван Иваныч, точно бы, в первую же ночь и рванул бы куда-нибудь от греха подальше.

Как же мы, всё-таки, отличаемся от мира.

Когда я высказал своё предположение матушке, то она вполне резонно и спрашивает: «А как же я? Одна буду где-то лежать? Я не хочу одна. И потом, где гарантия того, что вновь не начнут рушить храмы, что мы сейчас восстанавливаем? Тогда и могилы священников наверняка пойдут под бульдозер. А так, как хорошо, покоиться вместе со всеми, и самое главное, вдвоём».

Я и раньше замечал, как стали мы с матушкой входить в возраст, и кто-нибудь из нас вдруг произносил эту фразу: «Когда я уйду, ты…», то другой всегда начинал спорить: «а почему ты думаешь, что первым уйдёшь ты, а не я. Я не хочу оставаться здесь один, не хочу переживать тебя на земле». А иногда, в момент, когда от простого присутствия друг друга бывает очень хорошо, кто-то грустно вздохнёт: «как странно, однажды мы должны будем расстаться». И тогда смотрим друг на друга, словно пытаемся раз, и навсегда, запомнить черты любимого лица. «Но это расставание не будет долгим». «Конечно, ведь мы всегда будем вместе, а иначе зачем…»?

Не прошло и года после того матушкиного вопроса - требования, и мы специально выбрались с ней на наше кладбище, чтобы поступить так, как поступали наши мудрые предки. Мы долго искали местечко, которое бы нам понравилось. Оказывается, не лёгкое это дело самому определиться с местом своего «последнего приюта». В конце концов, подобрали несколько вариантов. Потом позвали смотрителя и показали уже ей эти места. Смотритель, наша верующая прихожанка, в отличие от нас с матушкой, отнеслась к делу весьма принципиально. Она сходу забраковала несколько предложенных нами мест, и всё потому, что рядом были похоронены наркоманы, или самоубийцы.

Я говорю ей: «Да мне всё равно, кто рядом, меня больше притягивает сама красота места». «А нам, батюшка не всё равно. Негоже священнику лежать в такой кампании. Вот, здесь народ приличный, порядочный. Всю жизнь честно работали, детей людьми вырастили. Рядом с ними и застолбимся». Через несколько дней участок огородили, и даже для верности поставили на нём чей-то старинный и уже ставший ненужным металлический крест.

«Вот, - говорю матушке, - здесь и будет наше с тобой последнее пристанище. Кстати, где ты думаешь лечь»? «Как обычно, - отвечает, - у стенки». Я рассмеялся: «хорошо бы ещё и знать, где здесь эта самая стенка»? Общими усилиями мы всё-таки договорились что будем считать «стенкой».

Уже возвращаясь с кладбища, шли вдвоём, и как когда-то в молодости, держались за руки. Был прекрасный майский вечер, тепло, но не жарко. После прошедшего ночью дождя наливалась зелёной краской трава, пели птицы, и на их фоне особенно выделялся голос соловья.

И в этот момент мне неожиданно вспомнились слова, что читали мы когда-то в детстве в финале наших любимых сказок, но не обращали тогда на них никакого внимания: «Они жили долго и счастливо, и умерли в один день».


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 17:05
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 18:27
Протоиерей Николай Агафонов

НАТЕЛЬНЫЙ КРЕСТИК


- Раздевайтесь, - сухо бросил врач, не отрываясь от заполне­ния формуляра.

Иван Терентьев быстро скинул брюки и стал через голову стягивать футболку. Но тут он вспомнил о нательном крестике, который ему подарила бабушка. «То, что ты идешь служить в армию - хорошо, - говорила она, надевая на него простой алю­миниевый крестик на металлической цепочке, - быть защитни­ком Родины - это Богу угодно. Крестик тебя спасет и сохранит от всего дурного». Иван не возражал, а даже втайне был рад бабушкиной заботе. В то, что крестик его защитит от чего-то плохого, он тоже поверил, хотя верующим себя не больно-то считал. «Это только для неграмотных старушек, - думал он, - а современному человеку вера ни к чему». Теперь, вспомнив о крестике, испугался, что врач увидит и будет над ним смеяться как над отсталым и невежественным человеком. Иван решил крестик снять. Отвернувшись от врача, постарался быстро и не­заметно снять крест вместе с майкой. Но получилось как-то не­ловко, цепочка оборвалась и крест упал на пол. Иван нагнулся, чтобы поднять крестик, но на полу лежала только цепочка, а крестик куда-то исчез. Он стал искать рядом, но креста нигде не было, он как будто провалился сквозь пол. Врач, заметив, что призывник ползает на полу, спросил:

- Что Вы там потеряли, молодой человек?

Ивана пронзила мысль, что это не он потерял крест, а крест сам его покинул, после того как Иван постеснялся креста. От этой мысли все похолодело внутри. На вопрос врача он и не по­думал лукавить, а прямо и сказал:

- Я крестик нательный потерял.

- Нечего на себе всякую ерунду носить, - сердито буркнул врач, - подходите ко мне, некогда мне с Вами тут в бирюльки играть.

Уже в воинской части, вспоминая этот случай и досадуя на свое малодушие, Иван твердо решил раздобыть себе крестик и ни под каким видом не расставаться с ним. После карантина с его каждодневными строевыми занятиями и зубрежкой устава, их распределили по воинским подразделениям. Иван попал в роту автомобилистов, его посадили шоферить на трехосный «Урал». В гаражной мастерской Иван решил смастерить себе нательный крестик из медной пластины. Вырезав крестик, он старательно обработал его натфилем. Когда почистил его наж-дачкой и отполировал, крест засиял, как золотой. Вдоволь на­любовавшись своим произведением, Иван раздобыл шелковый шнурок и надел крест.

Но уже при первом посещении армейской бани командир отделения младший сержант Нечипоренко, заметив крестик, закричал:

- Рядовой Терентьев, почему у вас на груди висят какие-то неуставные знаки отличия, немедленно снять!

- Это мое личное дело, товарищ младший сержант, хочу - ношу, хочу - не ношу, - возразил Иван.

- Не понял. Ты что это, солобон, совсем оборзел? - он протя­нул руку, чтобы сорвать крестик.

Иван, отстраняясь от Нечипоренко, наткнулся на проходив­шего мимо ефрейтора Садыкова. Тот щелкнул его по стриже­ной голове:

- Куда прешь, салага?

- Прости, земляк, я не хотел, - извинился Иван.

- Ну-ка влепи ему, сержант, пару нарядов вне очереди, что­бы он «дедов» аж за километр чуял.

- Ты представляешь, Ренат, - обрадовался Нечипоренко не­ожиданной подмоге, - этот солобон обнаглел дальше некуда. Я ему говорю: «Сними крестик», - а он еще возражать мне пы­тается.

- Что за крестик, покажи, - заинтересовался Ренат.

Иван зажал крестик в кулаке, готовый лучше расстаться с жизнью, чем с крестом.

- Да ты не бойся, салага, - успокоил Ивана Садыков, - я только взгляну.

Иван нехотя разжал кулак, и Ренат стал разглядывать кре­стик, поворачивая его во все стороны.

- Золото, что ли? - наконец спросил он.

- Нет, он из меди, я сам его сделал, - не без гордости при­знался Иван.

- А ты молоток, салага, мастер. Ладно, носи, разрешаю.

- Ты что, Ренат, не положено, - всполошился Нечипоренко. - Ты же мусульманин, тебе зачем это надо?

- Молчи, «черпак», полгода назад мне портянки стирал, а те­перь «деду» будешь указывать, что положено, а что не положе­но. Может быть, мне, татарину, это действительно не положе­но, а вот твоим предкам на том свете, наверное, стыдно за тебя, урода, и чтобы больше не приставал к парню.

Нечипоренко сплюнул зло и отошел, ругаясь вполголоса.

- Спасибо тебе, Ренат, - сказал повеселевший Иван.

- Меня тебе не за что благодарить, через три месяца я дем­бельнусь, вот тогда тебе твой крест тяжело будет носить, ох как тяжело. Но, как говорится, - подмигнул он Ивану, - Бог терпел и нам велел.


_________________________________________________________________________________________________________________

Иерей Александр Дьяченко

«Мишка и Маришка»



С Мишкой мы познакомились в начале 90-х. Я приезжал в Москву к родственникам и встретился с ним у них на квартире. Крепкого телосложения, с большими добрыми глазами на лице, украшенном рыжей курчавой бородой. Он мне сразу понравился, и я даже ощутил с ним некое сродство, а причину понял после. Оказывается, мы с ним родились в одном и том же роддоме, в Лефортово, в Синичках, что рядом с храмом Петра и Павла. Только Мишка родился лет на 12 раньше меня.

Их дом тоже стоял где-то в тех местах, недалеко от храма. Представляете, ещё недавно стоял частный деревенский дом, а сейчас это уже почти центр Москвы. Правда, до наших дней дошли только фотографии этого дома. Очень трогательные, с маленьким Мишкой на руках у бабушки, и такие же, только с мамой и папой. Потом дом снесли, а их семья получила хорошую трёхкомнатную квартиру в доме сталинской постройки. Мишка рос, а родители состарились и умерли, и он стал жить один.

После школы ушёл служить в армию. Сохранились Мишкины фотографии в форме сержанта ВДВ. После службы он выучился на кинооператора, а потом целых 25 лет отработал на студии «Центрнаучфильм». Фильмы про всякие необычные физические явления, сюжеты из неизвестной истории российской глубинки, фильмы о животных, и ещё про множество всякой всячины были отсняты Мишкиной камерой. Он колесил по стране, а потом, вернувшись в московскую студию, просматривал сотни метров отснятой им плёнки для того, чтобы умудриться вместить всё самое интересное в каких-нибудь 15-20 минут, которые и должен был продолжаться фильм.

В одной из своих поездок по Кубани Мишка встретил свою Маришу, и не долго думая увёз её в Москву. Любовь с первого взгляда, и на всю жизнь. Мариша была на много лет младше мужа, и ещё не успела получить профессию, зато умела хорошо рисовать. Она стала помогать Мишке оформлять заставки в его фильмах, много рисовала их общих друзей. А друзей у них действительно было много. Детей, правда, не было, но они всё равно были счастливы.

Мишка, ещё служа в десанте, пристрастился к прыжкам с парашютом. Придя на гражданку, продолжал прыгать во время учёбы в институте, а потом и работы кинооператором. Более того, Мишка приспособился крепить кинокамеру у себя на шлеме. Прыгая с парашютом, он одновременно включал и камеру. Кому же не хочется посмотреть на себя, парящим в воздухе, с широко расставленными руками и ногами, кричащим что-то тем, кто остался внизу и не испытывает, и никогда не испытает, счастья свободного полёта.

Откуда только Мишка не прыгал, кого, только не снимал. И спортивные прыжки с самолета, и прыжки с высоченных башен, и даже горных вершин. Я никогда не интересовался самой технологией прыжков, но послушать увлечённого человека мне всегда было интересно. Он рассказал, как пришлось ему прыгать с одним человеком необычной судьбы. Этот человек, не помню уже при каких обстоятельствах, повредил позвоночник и был обречён на неподвижный образ жизни. Но вопреки судьбе, и благодаря необычайному мужеству, сумел доказать всем, и прежде всего себе, что способен не только вернуться к прежней привычной жизни, но даже больше, решиться на подвиг. Ещё лёжа на больничной койке, Павел дал себе слово, что придёт время, и он обязательно прыгнет с парашютом, и опуститься в морские глубины. И действительно, вместе с экипажем легендарного капитана Кусто он опускался на дно Средиземного моря, а потом, в одной сцепке вместе с Мишкой, выпрыгнул из вертолёта с высоты 3700 метров. После прыжка они сфотографировались на аэродроме во всей этой сбруе на фоне изумительно высокого неба. Эту фотографию он показывал мне и говорил про напарника: «Это Павел Думнов, поразительного мужества человек».

Когда все, в связи с перестройкой, бросились в малое предпринимательство, бросились и Мишка с Маришей. А куда было деваться, работу на студии они потеряли. Не знаю, что уж там «предпринимал» мой знакомый, но почему-то через некоторое время он оказался в подвале у чеченцев. И уже чеченские «предприниматели» убеждали Мишку, в том, как ему повезло, что у него есть возможность подарить им его родительскую квартиру в доме сталинской постройки. Он, правда, немного поупорствовал, но его упорство закончилось тем, что кроме потери квартиры ещё и Мариша заболела.

Оказавшись без крыши над головой, Мариша попала в Кащенко, а Мишку с его парашютным барахлом и семейными фотографиями приютили наши московские родственники. Вот у них на квартире мы с ним и познакомились.

Мишка и Мариша прожили в чужом доме целых десять лет. Мишка понимал, что нужно что-то делать, ведь не будешь же всю оставшуюся жизнь жить в примаках, но похоже, что так и не смог ничего придумать. Он периодически устраивался куда-то что-то сторожить, но сторожил недолго. Его постоянно что-нибудь не устраивало на очередной работе, и уже через несколько месяцев он сторожил где-то в другом месте.

Однажды я узнал, что Мишка работает сторожем в одном из старинных Московских храмов, и таким образом приобщается к вере. Он вообще много говорил со мной о вере. Ему даже хотелось уехать в какой-нибудь монастырь. Ведь, в конце концов, это было бы и решением его жилищной проблемы, Но Мариша, что с ней было делать? Ей нужно было теперь периодически ложиться в больницу, принимать дорогостоящие лекарства, ей нужен был свой участковый психиатр и Москва.

Когда я приезжал к ним в гости, Мишка немедленно бежал за водкой, и вместе с Маришей накидывал нехитрый ужин. В привычке священников основную часть пищи принимать вечером, это уж такая специфика нашего образа жизни. Помню, как мой собеседник один раз удивился: «Как же ты много ешь», на что мне, с сожалением, хотелось ответить: «Как же ты много пьёшь». Наши разговоры могли продолжаться до утра, потом я шёл на какую-нибудь секцию Рождественских, или иных чтений, а Мишка ложился спать.

Не найдя себя в сторожах, мой друг стал осваивать компьютер. И уже через некоторое время, действительно, прилично овладел им. Он наловчился делать маленькие фильмы, и с помощью специальных программ мог представить любого из своих друзей парашютистов в каких угодно героических видах. А среди них были люди и финансово состоятельные, и они за эти дурашливые фильмы подкидывали Мишке на жизнь.

В разговорах со мной он рисовал в своём воображении разные планы решения своих проблем, а я звал его к себе: «Мишка, приезжай, я вам отдам второй этаж нашего дома, питаться будете в трапезной, живите хоть годами, я тебе ещё и зарплату, как сторожу, платить буду». Он шумно вздыхал и молчал, и лишь однажды спросил: «А разве смогу я пользоваться интернетом у вас в деревне? Даже если и смогу, то представь, какой будет его скорость? Да и Марише нужна Москва. Сам понимаешь».

Как-то он приехал к нам, естественно днём. Просиживая ночи напролёт в интернете, он превратился в ночного жителя, поэтому приехав, сразу же завалился спать. Ночь он, как медведь-шатун, просидел у меня на кухне. А утром, когда я его стал звать на литургию, шумно вздохнув, ответил; «Батюшка, ты не обижайся, но я домой поехал, очень уж мне без компьютера неуютно».

Ещё один раз мне удалось вытащить Мишку к себе. Я предложил ему съездить в село Годеново, Ярославской епархии, к Ростовскому (или Годеновскому) кресту. Это одна из величайших православных святынь, сохраняющаяся в нашем народе с начала 15 века. Всё время, пока я вёз моего гостя, его мучила головная боль, не прошла она и в храме у Креста. Вернувшись из поездки, я сразу же отвёз Мишку на электричку и отправил в Москву. В то время его уже мучили продолжительные головные боли. Но самая большая его боль была Мариша. Он постоянно мучился вопросом: «Случись, что со мной, как она будет одна»?

Все мои усилия привести его в храм не увенчались успехом, хотя в своей жизни он встретился с настоящим чудом. Оно случилось с Мишкой во время его 1001 прыжка. У него долгое время не раскрывался парашют, и раскрылся чудом почти перед самой землёй. Ему удалось погасить скорость падения, и хотя он сломал ногу, но остался жив. После неудачного прыжка он заявил, что больше не прыгает, но таким людям трудно верить. Ведь через какое-то время он напрыгал ещё с полтысячи прыжков. Сразу после того несчастного случая, по выходу из больницы он звонит мне и говорит: «Срочно приезжай, что-то покажу. Тебе это будет интересно».

Дома он усадил меня перед монитором и сказал: «Когда я прыгнул, то по привычке включил камеру. После падения, запись долго не просматривал, не до того было, а тут думаю, дай ка посмотрю, что там записалось». Он включил запись, сперва я услышал мат и увидел, как с бешеной скоростью неумолимо приближается земля, и вдруг слышу: «Встанем пред Царицею Небесною…». Это Мишка запел песню иеромонаха Романа. Мишка сам не помнил, как это он запел, но парашют немедленно раскрылся. Вместо удара о землю, пускай и не плавное, но приземление.

Прошло около года, как мы ездили с Мишкой в Годеново, я никак не мог выбраться в столицу, да, наверно уже и не хотел выбираться. Шумный город на нас провинциалов действует отрицательно, мы теряемся в этих каменных джунглях, а от цен в московских кафешках, у нас теряется аппетит, да и не понятно толком, чья это сегодня столица, каких народов? А потом, я у себя лягу спать, и у меня за окном соловей будет петь всю ночь, а в Москве, будь то у родственников, или у друзей, всю ночь буду слушать пение тормозов и рёв моторов.

Вечер. Звонит Мариша: «Саша, Мишка умер уже как два месяца, я вот только нашла у него твой телефон, может приедешь, я тебе хочу кое-что показать».

Мишку похоронили на Немецком Введенском кладбище, у них там родовое место. Чеченцы смогли отобрать у него отцовскую квартиру, но не отцовскую могилу, это наверно единственная собственность, какая у него оставалась. Он умер поздней осенью. Уже выпал первый снег и Мариша взяла и поставила над его могилкой «грибок», какие ставили раньше в Москве над торговками пива и мороженого. А по бокам обложила «грибок» венками, и у неё получился домик. Когда уже вовсю выпал снег она приходила на кладбище и проползала через специально проделанный ею лаз в этот домик. На могилке возле креста стоял Мишкин портрет. Мариша, залезала в домик, зажигала свечу и разговаривала с мужем: «Мишка, ты посмотри, теперь у нас с тобой есть свой домик, и нас отсюда уже никто не выгонит. Только мне здесь холодно, без тебя, одной очень холодно. Забери меня, Мишка».

Когда я приехал к Марише, она немедленно повела меня к компьютеру: «Ты только посмотри, что Мишка придумал. Когда он был жив, я не совалась в его компьютер, а сейчас полезла, и смотри, что нашла».

Оказалось, что Мишка в разных местах, учитывая сложность программ, которые Мариша будет осваивать, может и не один год, разбросал свои фотографии, а под ними сделал подписи. Вместо себя живого, он оставила ей себя виртуального, но голос которого, можно услышать.

Она заходит в какую–нибудь папку, а там Мишка, улыбка в 32 зуба и подпись:
«Привет, Маришка, это я, и вовсе я от тебя никуда не уходил, ты же видишь, как я улыбаюсь», или «А это я с бабушкой»,
«А это - с мамой». «Передай привет отцу Александру, пусть он не забывает молиться о нас».
«Мне хорошо, Маришка, и ты по мне не тоскуй, я ведь люблю тебя, и продолжаю любить, а для неё нет преград.
Помнишь, мы читали с тобой у апостола Павла:
«Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится»».


+ + +



«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 19:53
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 18:35
Священник Ярослав Шипов

ПИСЬМА К ЛЕШЕМУ


Воскресный день, литургия... "Еще молимся о милости, жизни, мире, здравии, спасении, посещении, прощении и оставлении грехов рабов Божиих", - и читаю записки: "Графиды" - понятное дело, Глафиры, "Великониды" - Еликониды, "Ириньи" - Ирины, "Опоросиньи" - Евфросинии, а "Полухерии" - Пульхерии. Илон, Крисов и Лайм приходится опускать - это некрещеные дети несмышленых родителей. Потом "еще молимся о упокоении душ усопших рабов Божиих": "Сахардона" - то есть Сакердона, "Ареста" - это Орест, "Вилена, Кима, Новомира и Энгельса"...

- А это, - спрашиваю, - что за люди?

- Дак они, - отвечают, - крещеные. Раньше, пока вас не было, у нас бабки крестили: молитовку погундят, а уж как родители назовут, в том наименовании и оставляли. А Энгельс - Геля, стало быть: хорошее имя - у нас Энгельсов много...

И вот захотелось мне познакомиться хоть с одной такой "бабкой", которая по дерзновению своему крестила здешних младенцев - Новомиров и Энгельсов. Вообще-то крестить может всякий крещеный человек, но: если нет священника и если обстоятельства понуждают, - то есть в исключительных или, как теперь говорят, экстремальных, условиях. В прежние времена женщины знали это: родит где-нибудь на покосе, видит, что не жилец, обмакнет пальцы в кринку с водой: "Крещается раб Божий, - назовет имя, - во имя Отца, аминь, - влажными пальцами коснется головки младенца. - И Сына, аминь, - снова коснется. - И Святаго Духа, аминь, - коснется и в третий раз. - Ныне и присно, и во веки веков, аминь". А если нет воды рядом, то так - без воды. Коли после того помрет младенчик, священники его отпевают как крещеного христианина, а коли выживет - остается только святым миром помазать. Конечно, век этот был на земле нашей - куда как исключительный, и крестить, хоть и без священников, надобно было, но зачем же нечеловеческие имена?..

Кроме того, "крестительницы" эти, неутомимо придумывали всякие слухи: то батюшка нехорош, потому что богатый, а когда оказалось, что бедный, и это плохо - настоящий поп не может быть нищим; то - в каждом селе жена, а коли не так, то - больно строг с женщинами, мог бы и внимание оказать: мало ли что священник - мужчина все же... Дальше стал неправильным, поскольку звался не Алексием, а всех правильных попов, дескать, непременно зовут Алексиями, взять хотя бы Патриарха, которого по телевизору показывают. В подтверждение этих слов говорили еще, что перед подписью своей ставлю букву "о" с точкой, а, к примеру, когда председатель колхоза уходит в отпуск, то за него остается механик и ставит тогда перед своею подписью "и.о."...

Повели меня к одной знаменитости: говорят, у нее даже "поповский фартук" есть. Заходим в избушку: сидит за столом старуха в истрепанной епитрахили и что-то пишет. А епитрахиль - главное священническое облачение, без нее никакой службы не сослужить, и, конечно, никому, кроме священника, надевать ее не полагается. Видать, осталась от батюшки, утраченного в тридцатые годы. Поздоровались. Бабка и объясняет:

- Кошечка моя потерялась. Теперь вот, паря, лешему приходится письмо писать, чтобы возвернул кошечку.

- На каком же, - говорю, - языке письмо ваше?

- Ты что ж, паря, не знаешь, как лешему письма пишут?.. А еще священник!.. Чему вас там только учат... Справа налево!

- И какой же, - спрашиваю, - адрес?

- Да никакой: положи под крыльцо - и будет доставлено.

И вот, думаю я себе, коли во святом крещении человек с Богом соединяется, то с кем же соединяла души людей эта чудодеица в "поповском фартуке"?.. То-то возле ее логовища никто естественной смертью давно уже не помирает, и ни единого человека отпеть нельзя: сплошь самоубийцы. В прошлом месяце тракторист додумался на ходу выбраться из своего трактора и лечь под гусеницу, а вчера, и сорока дней не прошло, его напарник проделал над собой то же самое - эпидемия...

Умирала она тяжело и мучительно. Я приезжал исповедывать ее, но ни капли раскаяния не дождался: она лишь злобствовала на близких своих, на соседей, знакомых и, корчась от боли, выкрикивала: "Не люблю всех!.. Не люблю всех!.. Не люблю всех!.." С этими словами, без покаяния, она и умерла. А ветхую епитрахиль, послужившую спервоначала неизвестному мне новомученику и претерпевшую затем множество надругательств и оскорблений, я выстирал, окропил святою водою и спрятал в тихое место - пусть отдыхает.


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 19:48
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 18:36
Протоиерей Николай Агафонов

"НА РЕКАХ ВАВИЛОНСКИХ..."

рассказ - быль


В губкоме шло экстренное заседание. Обсуждали директиву ВЦИК об изъятии церковных ценностей. Выступал Иван Исаевич Садомский, первый секретарь губкома. Слушали его внимательно, понимая всю значимость данного вопроса для укрепления власти большевиков в молодой Советской республике. Иван Исаевич был старый большевик-ленинец. Годы подполья, ссылки и тюрем закалили характер этого несгибаемого революционера. Говорил он жестко, короткими фразами, словно гвозди заколачивал:

- Партия требует от нас решительных действий. В идеологическом плане церковь - наш главный враг. В стране разруха. В Поволжье голод. Мы должны воспользоваться этой благоприятной для нас ситуацией в борьбе с попами и монахами. Их надо уничтожать под корень. Раз и навсегда. Беспощадно истребить всех во имя мировой революции. Изъятие ценностей должно вызвать сопротивление церковников. Владимир Ильич требует этим незамедлительно воспользоваться, чтобы расстрелять как можно больше епископов, священников и монахов. Другой возможности у нас может не быть. Мы должны обсудить план выполнения этой директивы в нашей губернии. Какие будут предложения? Товарищи, прошу говорить коротко и только по существу вопроса.

Слово взял член губкома Петр Евдокимович Свирников:

- Товарищи, хочу проинформировать вас, что настоятельница женского монастыря игуменья Евфросиния уже приходила к нам с предложением помочь голодающим Поволжья и передать для этого все ценности монастыря, за исключением утвари, используемой для Евхаристии, попросту говоря, обедни. Она сказала, что в воскресенье в монастыре при всем народе отслужат молебен, и она сама снимет драгоценный оклад с Тихвинской иконы Божией Матери, чтобы передать его в фонд помощи голодающим, а народу объяснит, что икона и без оклада остается такой же чудотворной, так как в древности серебряных и золотых окладов на иконах вовсе не было.

После этого выступления поднялся невообразимый шум, многие повскакивали с мест. Раздались крики:

- Вот стерва, что удумала, поднять авторитет церкви за счет помощи голодающим!

- Товарищи, - кричали другие, - да это же идеологический террор со стороны церковников!

- Прекратить шум, - рявкнул Садомский, - заседание губкома продолжается. Слово имеет председатель ГубЧК товарищ Твердиковский Лев Гаврилович.

- Никакого идеологического террора церковников мы не потерпим, - сказал Твердиковский. - На любой террор ответим беспощадным красным террором. В данной ситуации нужно нанести упреждающий удар. В воскресенье мы войдем в собор и начнем изъятие церковных ценностей именно во время богослужения. Это должно спровоцировать стоящих в храме на оказание сопротивления. За саботаж декретам Советской власти мы арестуем игуменью как организатора контрреволюционного мятежа, а затем проведем изъятие всех церковных ценностей.



Матушка Евфросиния в сопровождении двух сестер направлялась в монастырский собор к Божественной литургии. Казалось, что эта пожилая, чуть располневшая женщина, хозяйка большой обители в центре города, вышагивает важно и гордо, с презрительной гримасой на лице. Но это было внешне обманчивое впечатление. На самом деле она с трудом передвигала ноги с распухшими от полиартрита суставами, поэтому при каждом шаге морщилась от боли, однако виду старалась не подавать. Даже идя на службу, она не могла отрешиться от тяжких дум. Зверское убийство митрополита Киевского Владимира и доходившие слухи о разгоне монастырей и убийствах монахов и священников внушали опасения, что их скоро постигнет такая же участь. Всю ночь она молилась перед иконой Тихвинской Божией Матери: «Да минет сия чаша нашу святую обитель». Только под утро задремала, и было ей во сне видение: ангелы Божии спускаются с неба на их монастырь, а в руках держат венцы. Она стала считать ангелов. К ней подошел какой-то старец и сказал: «Не считай, матушка, все уже давно посчитано - здесь сто восемь венцов».

Проснувшись, она поняла, что всех сестер ждет мученическая кончина. «Нет, не всех, - вдруг встрепенулась игуменья, - ведь в обители вместе со мной сто девять насельниц, а венцов в видении было сто восемь. Значит, кто-то из сестер избегнет мученического конца».

- Да будет на все воля Божия, - сказала матушка игуменья и, осенив себя крестным знамением, вошла в собор.



На Великом входе во время пения Херувимской матушка игуменья заплакала. Хор сегодня пел особенно умилительно. Звонкие девичьи голоса уносились под своды огромного собора и ниспадали оттуда на стоящих в храме людей благотворными искрами, зажигающими сердца молитвой и покаянием. Хор запел: «Яко да Царя всех подымим». В это время матушка игуменья услышала какой-то шум у входа в храм.

- Узнай, сестра, что там происходит, - обратилась она к монахине Феодоре, казначею монастыря.

Та вернулась бледная и дрожащим голосом поведала:

- Матушка настоятельница, там какие-то люди с оружием пытаются войти в собор, говорят, что будут изымать церковные ценности, а наши прихожане-мужики их не пускают, вот и шумят. Что благословите, матушка, делать?

В это время архидиакон на амвоне провозглашал: «Оглашенные, изыдите, елици оглашенные, изыдите…»

Матушка игуменья распрямилась, в глазах блеснул гнев:

- Слышишь, мать Феодора, что возглашает архидиакон? Неверные должны покинуть храм.

- Но они, матушка, по-моему, настроены решительно и не захотят выходить, - испуганно возразила Феодора.

- Я тоже настроена решительно: не захотят добром, благословляю вышибить их вон, а двери - на запор до конца литургии.

Через некоторое время в притворе собора поднялся еще более невообразимый шум, доносились звуки потасовки, потом раздался револьверный выстрел. Огромные металлические двери собора медленно, но уверенно стали сближаться между собой. Лязгнул металлический засов, и крики, уже приглушенно, раздавались за стенами собора. Архидиакон провозгласил:

- Встанем добре, станем со страхом, вонмем, святое Возношение в мире приносите.

В храме сразу восстановилась благоговейная тишина. Начался Евхаристический канон. На запричастном матушка игуменья передала повеление, чтобы сегодня причащались все сестры монастыря.

- Как же так, матушка Евфросиния, ведь многие не готовились, - пыталась возразить монахиня Феодора.

- Все беру на себя, - коротко ответила настоятельница.

В конце службы в двери начали колотить прикладами винтовок.

- Может, принести динамиту и взорвать двери к ч…й матери? - предложил полупьяный матрос с огромным синяком под глазом и в бескозырке набекрень.

Но в это время двери собора открылись. В проеме стояла матушка настоятельница, а за ней толпились сестры монастыря. Лицо игуменьи выражало спокойствие, а чистые ясные глаза смотрели на стоящих у паперти красноармейцев с сожалением и печалью. Но вот она сделала шаг, ударив своим игуменским посохом о каменные плиты собора, и взгляд ее уже выражал властность и уверенность. И все стоящие на паперти невольно расступились. Внизу ее ждал Твердиковский.

- Решением губкома за саботаж декретам советской власти и открытое вооруженное сопротивление ваш монастырь закрывается. Все его имущество передается в руки законной власти рабочих и крестьян. Зачинщиков сопротивления приказано арестовать.

Настоятельница, спокойно выслушав Твердиковского, сказала:

- Наше оружие - молитва да крест. Зачинщица всего - только я одна, больше никто не виноват.

- Разберемся, - коротко бросил Твердиковский. - Увести арестованную.

Матушка повернулась и поклонилась в пояс:

- Простите меня, что была строга с вами. Скоро увидимся. Бдите и молитесь, сестры мои.

Среди монахинь послышались всхлипы и причитания. Монахиня Феодора решительно вышла из толпы и тоже поклонилась сестрам:

- Простите и меня, я с матушкой игуменьей пойду.

Конвойные солдаты вопросительно глянули на Твердиковского: и эту, мол, тоже брать?

- Арестуйте ее, братцы, - закричал матрос с синяком, - это она всем руководила, когда нас выталкивали из собора, и, между прочим, мне самолично чем-то тяжелым двинула.

Уже когда монахинь вели к коляске, чтобы перевезти в тюрьму, матушка игуменья спросила:

- Чем это ты его, мать Феодора, двинула?

Та, засмущавшись, покраснела:

- Да так, что под рукой было.

- Что же у тебя под рукой было? - не унималась игуменья.

- Наша церковная печать, матушка, она же ох какая здоровущая да тяжелая.

- Значит, припечатала антихристу, - улыбнулась игуменья.

Конвойные с недоумением переглянулись, увидев, что монахини улыбаются.



После закрытия монастыря всех насельниц распустили. Но сестры не хотели уходить далеко и поселились рядом с обителью, на квартирах у благочестивых прихожан. Все верили, что монастырь еще откроют и матушка игуменья тоже вернется. И вскоре к своей радости они увидели на монастырских воротах объявление, которое гласило о том, что такого-то числа состоится собрание всех монахинь, желающих вновь нести послушание в монастыре. В назначенный день собрались все, радостные и взволнованные. Не хватало только игуменьи и матушки казначея да еще одной молоденькой послушницы. Все насельницы собрались в трапезной. Вошел Твердиковский:

– Здравствуйте, гражданки монахини. Советская власть решила вернуть вам монастырь, но вы должны также нам помочь. Нужно выехать в одно село и поработать в поле на уборке урожая. Сами понимаете: гражданская война, работников на полях не хватает. Ну, словом, все ли вы согласны?

Сестры радостно загомонили:

– Согласны, конечно, согласны. Нам лишь бы монастырь вернуть да снова Богу служить.

– Ну вот и хорошо, – сказал Твердиковский. – Ближе к вечеру прибудут подводы, поедем на пристань, а там – на барже по реке к селу. Прошу никого не расходиться.



Когда сестры погрузились в трюм баржи, двери за ними сразу заперли красногвардейцы. В углу сестры заметили двух женщин. Одна из них, лежа на соломе, стонала. Голова ее лежала на коленях рядом сидящей женщины.

– Кто вы? – спросила одна из монахинь.

– Я ваша игуменья, сестры мои.

Монахини с радостными криками кинулись к матушке настоятельнице.

– Тише, тише, сестры, мать Феодора умирает.

В это время баржа дрогнула и, увлекаемая буксиром, пошла вверх по течению реки. Через прорехи в палубе взошедшая яркая луна осветила трюм. Монахини увидели пустые глазницы игуменьи – она была слепа. И тогда они зарыдали во весь голос.

– Прекратите, сестры, потакать врагу рода человеческого. Время сейчас не плакать, а молиться.

Повинуясь властному голосу игуменьи, сестры умолкли.

– Все ли здесь насельницы? – вопросила настоятельница.

– Все, кроме послушницы Валентины, она поехала в деревню навестить родственников и не знала ничего.

– Теперь ясно, – сказала игуменья, – кому недостало венца.

Вдруг одна монахиня вскрикнула, а за ней еще несколько сестер:

– Вода, здесь проходит вода, мы все потонем! Матушка игуменья, что нам делать? Нам страшно.

– Молитва прогонит страх, сестры мои, не бойтесь, с нами Христос. Сестра Иоанна, задавай тон, пропоем псалом «На реках вавилонских».

Над тихой гладью ночной реки разнеслись полные скорби и печали слова: «На реках вавилонских, тамо сидохом и плакохом…»

Когда закончился псалом, матушка повелела петь панихиду.

– По ком, матушка, панихиду? – вопрошали сестры, хотя уже знали ответ.

– По нам, дорогие мои, по нам. Мы с вами идем к нашему Жениху, а Он к нам идет в полуночи, чтоб привести нас туда, где нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь безконечная.

Горячая молитва полилась из уст монахинь. Холодная вода полилась во все щели и пробоины баржи. Все выше и звонче раздавались голоса сестер. Все выше и выше поднималась вода в трюме.

- Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас, – пели монахини уже не одни, а вместе с ангелами, возносящими их души на небеса к Богу.

...Баржа скрылась под водой, а двум испуганным рыбакам, ставшим невольными свидетелями мученической кончины сестер, все еще казалось, что над водной гладью реки раздается пение: «Вечная память, вечная память, вечная память…»


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 16:30
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 18:59
Священник Ярослав Шипов

ЕЛИЗАВЕТА


В начале двадцатого века местные мужички дерзновенно поползли вверх по речушкам и ручейкам до самых истоков. Корчевали лес, строили избы, засеивали полоски земли. Народилось зерно - потребовались мельницы, накопилось хлеба - стали появляться дороги, а на дорогах - постоялые дворы, кузницы и конюшни... Незаселенными остались только болота. Да и то, если среди болота была открытая вода, на берегах селился какой-нибудь угрюмый бобыль, промышлявший рыбалкой. Эпоха сельскохозяйственного романтизма, запечатлевшая на себе имя Петра Столыпина, продолжалась недолго: впоследствии ее достижения были заботливо разорены и стерты из памяти.

В нашем краю один хуторишко остался. Реликтовый. Было в нем четыре двора и четверо жителей - родственники друг дружке. Несколько раз я наведывался туда, чтобы причастить Елизавету, тоже, кстати, реликтовую: душа ее чудесным образом сохранила отсветы прежнего воспитания... Елизавете было семьдесят лет, однако называть ее бабкой было никак не возможно, и прежде всего потому, что она, в отличие от деревенских старух, прямо держала спину.

- Ты, Лизавета ступаешь, словно боярышня! - говорил ей районный глава, заехавший как-то по рыжички. - Не попадал ли к вам на хутор какой-нибудь князь?..

- Разве что с продотрядом, - отвечала она.

- Это она так шутит, - пояснили местные жители.

В сорок первом году семнадцатилетняя Елизавета работала на строительстве оборонительных сооружений, попала под обстрел, получила осколочное ранение и, провалявшись по госпиталям, обрела царственную осанку. Отец ее вскоре погиб на фронте, мать, разрываясь между борьбой за трудодни и обихаживанием искалеченной дочери, тоже протянула недолго. И осталась Елизавета одна. Но как-то приноровилась - целую жизнь прожила. Притом, что спина совсем не гнулась: ни - дров наколоть, ни - грядку вскопать, ни даже гриб сорвать невозможно.

С ней было легко разговаривать: она читала Иоанна Златоуста и хорошо понимала сущность духовных битв. Но утешительнее всего было слушать ее рассуждения по всяким житейским поводам. Как-то заезжаем с председателем колхоза. Поисповедовал я Елизавету, причастил, выходим на крыльцо, а председатель обсуждает с шофером что-то животрепещущее...

- Зачем ругаешься? - спрашивает его Елизавета.

- Без этого на Руси нельзя - первейшее дело! - и разводит руками.

- Не русское это дело, - вздыхает Елизавета. - Когда человек молится, он верит, что каждое его слово услышат и поймут...

- Ну, - растерянно улыбается председатель.

- А если над нашей землей мат-перемат висит?.. Богородица позатыкает уши, а мы будем удивляться, что страна - в дерьме...

- Ну ты еще скажи, что ранешние мужики не матерились!

- Редко, - говорит Елизавета. - Это все от кожаных курток пошло: от комиссаров да уполномоченных разных... Знаешь, как Христос в Писании называется?.. Бог Слово!.. И за каждое сказанное слово нам с тобой на Страшном Суде ответ держать придется. Вот они и поганят, и пакостят слова наши...

- Может, мужики раньше и вина не пили? - встревает шофер.

- Питье - не грех, грех - опивство... Пили. Но каждый вечер надобно молитвы читать... Со всей семьею... И чтоб язык во рту проворачивался... Отец раз на вечернюю молитву не попал - уснул пьяный.

В воскресенье пошел на исповедь, а батюшка его к причастию не допускает: все причащаются, а он стоит в стороне - то-то позору было! Целый год, наверное, корил себя да перед нами винился...

В другой раз меня привез сюда здешний церковный староста. Был он в неважном расположении духа, поскольку занятий бесприбыльных не любил, и как только звали меня причащать болящих, глаза его наполнялись печалью...

День был жаркий, вода в радиаторе подвыкипела, и староста решил долить.

- Чего-то у вас колодец стал, вроде, еще глубже, - пожаловался он.

- Так ведрами-то по дну бьем, он и углубляется, - отвечала Елизавета.

Староста задумался, а потом тихо спросил меня:

- Шутит, что ли?..

- Ты чего на приход сунулся? - поинтересовалась Елизавета.

- Церкву восстанавливать...

- Большой в тебе подарок русскому Православию. Вы, батюшка, не знаете, как у нас его кличут?..

Пройдохой...

- Далеко не все! - возразил староста.

- Да, только половина района. А остальные - проходимцем. Но те и другие между собой не спорят - оба именования ему к лицу.

- Вот вы все на меня ругаетесь, а я всю жизнь тружусь - ты знаешь. И не кем-нибудь, а бригадиром! С послевоенных времен - в колхозе, на стройке... Ни праздников, ни выходных - на курорт в первый раз только перед пенсией попал...

- Вот и зря, что без праздников, - тихо сказала Елизавета.

- Это в каком смысле?

- Ты тут иконочками торговал - Казанской Божией Матери...

- Они и сейчас при мне - могу продать, - и полез в портфель.

- Угомонись. Я тебе одну историю расскажу... Как-то пришлась летняя Казанская, а это - двадцать первое июля, на воскресенье. И рано утром весь народ на покосы отправился...

- Двадцать первого? А чего так поздно-то?.. Ворошить, разве... Или метать...

- Идут они, а навстречу им - Богородица: мол, почему, мужики, мимо храма идете? Они объясняют: сенокос, спешим - боимся дождя, рук не хватает... А Она: "Ступайте в храм славить воскресение Моего Сына, а Я вам Свои руки отдам"... Послушались они - вернулись на воскресную службу, а уж сена в тот год заготовили - до сих пор коровы едят...

- Когда это было? - спросил староста: - В какой деревне?

- Давно, еще отец рассказывал...

Он, наконец, достал пачку бумажных иконок:

- И правда: рук нету - отдала... Так ты будешь брать-то? Недорого...

- Да у меня есть - еще дедова... Деда моего тоже в старосты долго уговаривали. Отказался. "Сейчас, - говорит, - я в одном кармане в храм несу, а то, не приведи, Господи, в двух карманах из храма поволоку".

На обратном пути он вдруг вспомнил:

- А ее, между прочим, тоже как-то чудно прозывали... Негнущаяся, что ли?.. Или - несгибаемая?.. Во, точно: несгибаемая Елизавета.


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 19:44
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 19:03
Протоиерей Николай Агафонов

УТЕШЕНИЕ В СТАРОСТИ


Мария Ивановна проснулась среди ночи. Ныли все суставы, и коленки распухли. «Наверное, к перемене погоды», - подумала она. Но не только суставы ей не давали заснуть, ныла еще и душа. Женщина долго лежала с открытыми глазами, пока, наконец, не стала различать очертания предметов: шкаф, стол и диван у противоположной стены, на котором похрапывал ее внук, пятнадцатилетний Василий. Душа болела от вчерашней обиды.

Днем приходила в гости ее сватья, мать зятя, Людмила Тарасовна. Во время ужина сватья не преминула сказать очередную гадость:

- Хорошо некоторые устроились, на всем готовеньком, едят, пьют и ни о чем не думают. А мне надо пойти купить продукты да приготовить, а сейчас все вон как дорого.

Сомневаться не приходилось, что эти «некоторые» - она, Мария Ивановна. После таких слов от обиды стало трудно дышать, а уж ложка и подавно в рот не полезла. Мария Ивановна сидела, опустив голову, и помешивала ложкой суп, раздумывая, как же ей реагировать на это. Да так и не нашлась что сказать.

Сватья, как ни в чем не бывало, болтала уже на другую тему.

- Выборы скоро, - говорила она. - Так вот, надо за коммунистов голосовать, при них-то мы как хорошо жили!

Лежа теперь в темноте и вспоминая высказывания свахи, Мария Ивановна тяжело вздохнула: «Ох уж эти коммунисты, коротка, видать, твоя память, Людмила Тарасовна, а я вот все помню».

...Зима в 1931 году выдалась суровая. Иван Артемьевич Копелев зашел в избу какой-то потерянный. Скинул рукавицы и, повесив возле дверей полушубок с шапкой, пошел к рукомойнику. Машенька шустро соскочила с полатей и, зачерпнув из бочки ковшиком воды, стала поливать отцу на руки. Это важное дело она никому из братишек и сестренок не доверяла. Ей нравилось лить воду на отцовские сильные руки. Отец обычно умывался не торопясь, основательно. В большие ладони входило едва ли не полковша воды. Одним движением отцовских рук вся эта вода оказывалась на его лице, бороде, ушах и шее. Брызги летели на Машу, но она на них не обращала внимания. Маша ждала главных брызг. Когда подавала отцу полотенце, то он, смеясь, брызгал со своих рук на ее лицо, а она радостно повизгивала.

Но в этот раз все было не так. Отец как-то задумчиво плеснул себе пару раз на лицо и сразу потянулся за полотенцем, даже не взглянув на Машу. Затем подошел к столу, широко перекрестившись, сел в красный угол. Детишки, сразу соскочив с печи, тоже сели к столу. Бабушка подала отцу свежий каравай. Он молча нарезал хлеб, прижимая краюху к груди, и раздал его детям. Как было приятно получить из отцовских рук пахучий свежий кусок теплого ржаного хлеба! Это было целое таинство. Вначале он подавал хлеб старшему сыну, Ванятке, потом ей, Маше, затем Настеньке, а самому младшему, Грише, - в последнюю очередь. Мать достала ухватом чугунок щей из печи. И, ловко перелив из него в большую миску, поставила ее посреди стола. Щи были пустые, без мяса. Идет рождественский пост - Филипповки. Вот к Рождеству отец обещал телка заколоть, тогда и мясо на столе будет, и обновку Маше к школе справят. Четырехлетний Гришка полез было зачерпнуть из миски щей, но тут же получил ложкой по лбу от отца. Настенька прыснула смехом и тоже получила по лбу. Теперь оба сидели и потирали ушибленные места. Это им наука: вперед батьки не лезть в миску и вести себя за столом прилично.

После ужина дети забрались на печку спать. Бабушка ушла по хозяйству. Отец с матерью остались сидеть за столом. Иван Артемьевич вынул кисет с самосадом, не торопясь скрутил козью ножку и прикурил ее от лучины, стоящей на столе.

- Плохи наши дела, Фрося, - сказал он, обращаясь к матери.

Маша расслышала слова отца и в тревоге навострила уши.

- Да уж чего хорошего, - поддакнула мать, - озимые могут померзнуть, снегу-то мало выпало. Прогневили мы Бога. Я еще на Покров подумала о том, что урожай плохой будет, раз снег не выпал, это уж верная примета.

- Я не о том, мать, толкую. В колхоз меня тянут, а я опять отказался. Никак у меня душа не лежит свою животину этим босякам на общий двор вести. У них уже год как колхоз образован, а проку никакого нет. То коммуны эти выдумали, то колхозы. Куда податься крестьянину, Бог весть.

- Что же с нами будет? - спросила тревожно мать.

- Что вступать в колхоз - пропадать, что не вступать - пропадать, только об этом целый день душа моя болит.

- Может, с кем посоветоваться? - предложила мать.

- Да с кем теперь посоветуешься? Матфей Егорыч был умный мужик, так его уж раскулачили и сослали.

- Мы же, чай, не кулаки, мы к середнякам относимся.

- Единоличники мы, а значит, для них - те же кулаки. Уж коли они таких крепких хозяев извели, то до нас теперь им - самое время.

- Что же нам делать? - в тревоге спросила мать.

- Ладно, утро вечера мудренее, пойду скотине корму задам - и спать.

Это утро Маша запомнила на всю жизнь. В дом вошли чужие. Семью вывели во двор. Маша с Настей и Гришей стояли рядом с мамой, прижимаясь к ее подолу. Старший, Ванятка, стоял рядом с понурым отцом. Чужие люди выносили из избы вещи и грузили их на телегу. Из хлева выгнали корову и теленка и тоже привязали к телеге. Когда вывели кобылу Соньку, отец, проводив ее тоскливым взглядом, сжал кулаки и снова понурил голову. Бабушка крестилась, мать тихо заплакала, вслед за ней заплакали Настена с Гришей. Маша насупилась, но, подражая старшему брату, силилась не плакать. Больше всех старался их односельчанин - дядя Ваня Кликушев. Он радостно суетился, покрикивая, указывал, что еще выносить. Рядом с ним бегал его сынок Пашка, Машин ровесник. Когда все вынесли, Маша заметила, как Кликушев то смотрит на нее, то переводит взгляд на своего сына. Затем он подошел к Маше и, нагнувшись к ее лицу, оскалив полусгнившие зубы, захихикал. В нос Маше ударил винно-табачный перегар. Маша, отвернувшись, уткнулась в подол матери.

- Ты не вороти свою кулацкую мордочину, давай-ка скидывай полушубок, - сказал он, продолжая хихикать.

На Маше был совсем новый овчинный полушубок, который мама ей сшила к этой зиме. Она вопросительно посмотрела на мать.

- Снимай, дочка, куда же деваться.

Кликушев снял со своего сына драное пальтишко и накинул его на Машины плечи.

- На, носи да помни мою доброту. И ты, сынок, надевай, теперь наше время настало.

Пашка, надев Машин полушубок, показал ей язык. Та, не выдержав такой обиды, заплакала.

Отец, стоявший до этого молча, поднял свой тяжелый взгляд на Кликушева:

- Ты чего же, ирод, над ребенком изгиляешься?

- А ты, эксплуататор, забыл, небось, как я у тебя батрачил и что ты мне заплатил, кулацкое отродье? Ты над моими детьми тогда изгилялся, а я сейчас - все по справедливости, вот.

- Какая уж справедливость? Ты же в самый разгар посевной в запой ушел, за что же тебе платить? Не пил бы, работал, как человек, и тебе бы справедливость была. А на чужом достатке своего счастья не построишь.

- Нам Советская власть счастье даст. А вас, кулаков, всех под корень, вот.

- Эх, Иван, дурак ты был, дураком и помрешь. Неужто ты думаешь, что Советской власти такая пьянь подзаборная нужна будет?

- Но-но, ты у меня поговори еще, враг затаенный! - закричал Кликушев, но как-то уже неуверенно. - Если бы ты, случаем, не воевал в Красной Армии, то сейчас бы уже пошел следом за другом своим, за Матфеем Егорычем.

Вечером сидели в пустой избе и пили взвар на бруснике с постными лепешками.

- Не успокоятся они на этом, - сказал отец. - Уходить отсюда надо, пока не поздно.

- Куда же мы пойдем? - вздохнула мать. - Кому мы нужны?

- Поедем под Курск, там новые шахты открывают и заводы строят. Рабочие руки завсегда нужны. Сегодня ходил к Семену Подкорытову, за деньги он справки нам сделает. Ванятка уже большой, его здесь, в городе, в училище пристроим, специальность приобретать. С собой возьмем младших, Настену и Гришу, а Маша с бабушкой пока здесь у Сениных поживут. Как сами устроимся, и им знать дадим, чтобы приезжали.

Так Маша и осталась с бабушкой в деревне. Жили у своей родни, в их избе. Было тесно и голодно. Весной после Пасхи перебрались в сарай. Родня дальняя да бедная, сами кое-как перебиваются. А уж нахлебники им тем более не нужны.

Прошел праздник Троицы. Еды никакой не было уже третий день, и Маша вопросительно поглядывала на бабушку. Та поохала да повздыхала, а потом и сказала:

- Сгибнем мы с тобой, внученька, тут. Надо под Курск к своим добираться.

Взяли они свои нехитрые пожитки в узелки и пошли к ближайшей станции на поезд. А ближайшая станция находилась в сорока верстах от их деревни. На второй день пути Маша упала в голодный обморок. Перепуганная бабушка бегала вокруг внучки, крестила ее, шептала молитвы и брызгала водой, пока Машенька не очнулась. Пожевали они какой-то травы, что росла кругом в изобилии, набирая свою летнюю силу, затем попили воды из ручья и пошли дальше. Когда проходили мимо одного хутора, бабушка постучала в крайнюю избу. Вышла женщина и сердито спросила:

- Чего надо?

- Доченька, не мне, а вот ребеночку хотя бы чашечку супа, она пятый день ничего не ела.

- Много вас тут ходит, своих кормить нечем!

Но увидев огромные, впавшие глаза Маши, смотрящие на нее умоляюще, исполненные надежды, ушла в дом и вынесла чашку гороховой похлебки. Маша накинулась на похлебку, прямо через край чашки выпивая ее крупными глотками, но потом, как бы опомнившись, глянула на бабушку:

- Бабуля, и ты поешь.

- Кушай, внученька, - заплакала старушка, - мне все равно скоро помирать.

- Да ешьте вы скорее и уходите, не рвите мне душу! - в сердцах воскликнула хозяйка. - Я ведь у своих детей отнимаю! - и, заплакав, побежала в избу.

До станции добрались к вечеру. Народу к кассам за билетами было много, все кричали, скандалили, а уж бабушку с Машей совсем затерли. Они вышли из очереди и отошли в сторонку перевести дух. Бабушка шептала молитву Богородице. Маша знала эту молитву, когда-то она учила ее, потому стала шептать вместе с бабушкой.

Это была очень красивая молитва. Но как ни старалась Мария Ивановна впоследствии, через многие годы, припомнить слова не могла.

Когда они закончили читать молитву в третий раз, к ним подошел какой-то военный:

- Тетя Феня, да неужто это ты?

- Ах ты, Господи, Вася! Бог тебя привел! А это моя внучка, Маша.

- Ванина дочка, что ли? - осведомился военный.

- Его, сыночка моего, дочка. Вот к нему едем под Курск да билеты не можем взять.

- А деньги у вас есть?

- Есть, милок, есть, а как же, сберегла. Сами-то чуть с голоду не умерли, а деньги на дорогу схоронила.

- Давайте их мне и ждите здесь.

Когда он ушел, бабушка пояснила Маше:

- Это, внучка, сынок соседа нашего, Протаса, Царство ему Небесное. Вася как в Красную Армию ушел, так в село и не вернулся. А теперь вон какой стал! Был бы жив отец, вот бы на него полюбовался! Я думаю, Божья Матерь его к нам послала, Она, Кормилица, кому же еще такое чудо произвесть!

Вскоре пришел дядя Василий. Принес билеты и вызвался проводить их на поезд. Когда он посадил Машу с бабушкой в вагон, то достал из вещмешка полбулки ржаного хлеба и две луковицы:

- Вот, тетя Феня, все что могу. А мне в другом направлении ехать.

- Спаси тебя Христос и Матерь Божия. В каком же ты теперь чине, Вася? - полюбопытствовала бабушка.

- Я - командир Красной Армии, артиллерист, - с гордостью сказал Василий и, распрощавшись, ушел.

Бабушка сразу отрезала Машеньке ломоть хлеба. Та, схватив его обеими руками, стала быстро есть, глотая почти непрожеванные куски.

- Ой, внученька, ради Бога не спеши, а то подавишься, не дай Бог, и помрешь. Торопиться нам некуда, два дня в поезде придется ехать.

...Шел 1937 год. Отец работал на шахте, мать - там же, в прачечной. Маша с младшими ходили в школу. Жили все равно впроголодь, хотя деньги кое-какие были, да не больно-то на них что купишь, хлеб в поселок завозили редко. Обычно Маша занимала очередь с вечера и стояла всю ночь. Хлеб выдавали по норме. На их семью полагалась буханка с четвертью в день, но и это не всегда доставалось.

Скоро случилась беда: шахту затопило грунтовыми водами. Работы прекратились. Главного инженера судили как вредителя народного хозяйства. Вот уже месяц отец сидел без работы. Жить стало еще труднее.

В поселок приехал вербовщик из Архангельска. Отец записался на стройку плотником. Вербовщик посадил всех в вагон, выдал сухие пайки, и поезд тронулся в путь. Ехали медленно, подолгу простаивая на разных полустанках. До Москвы добрались только через три дня пути, там была пересадка. Маша бегала по огромному вокзалу и всему удивлялась. Вскоре пришел отец, он принес сразу семь буханок белого хлеба. Маша и все дети были просто поражены: такого количества хлеба да еще пшеничного они в жизни не видели.

- Откуда это? - испуганно и одновременно обрадованно спросила мать.

- Ты не поверишь, Фрося, тут хлеб продается без всякой нормы, бери сколько хочешь. Я только за угол от вокзала прошел метров двести, а там магазин - и никакой очереди, просто диво.

Мама всем отрезала по большому куску белого хрустящего хлеба...

«Боже мой, - вспоминала Мария Ивановна, - ничего в жизни я вкуснее этого хлеба не ела. Торты и пирожные, любые праздничные сладости не идут ни в какое сравнение с этим хлебом, съеденным в Москве в 1937 году».

...Лежать надоело. Она, охая и кряхтя, встала с постели и, накинув халат, пошла на кухню. Там, не включая свет, села к столу, предварительно раздвинув на окнах занавески. Яркая луна осветила кухню бледно-голубым мертвящим светом.

Мария Ивановна сидела, подперев рукой подбородок, предаваясь своим невеселым думам. Шлепая босыми ногами, прошла в туалет дочь. Выходя из туалета, нечаянно перепутала выключатели и зажгла свет на кухне. Увидев сидящую за столом мать, вздрогнула:

- Фу, мама, как ты меня напугала! Чего ты здесь сидишь среди ночи?

- Не спится мне, доченька.

- Ну, не спится - сиди, а зачем в темноте-то? Включи свет, чего-нибудь почитай. Чего экономить-то?

Когда она ушла, Мария Ивановна встала и выключила лампочку. «Умная больно. Чего экономить! А то, что за все коммунальные услуги я со своей пенсии плачу, этого даже не замечают. И какая же я после этого нахлебница? Зять год уже как случайными заработками промышляет. Да и когда работал на заводе, все с моей пенсии тянули, то на это, то на то. На смерть себе немного отложила, так и к этим деньгам подбираются. Третьего дня Клавка прямо под нос сунула порванные ботинки. Вот, мол, полюбуйся, в чем у тебя внук ходит. Что же делать? Полезла в свои «гробовые», справила Ваське обувку. Зять который уже день намекает, что нужны деньги на починку машины. Пыталась отмалчиваться, но тут дочка вспылила: «Ты что же, мама, думаешь, не похороним тебя? Не бойся, здесь лежать не оставим». Очень уж в последнее время грубо стала разговаривать Клава со мной. Да и внук тоже хорош, даже спасибо бабушке за ботинки не сказал. Придет из школы, включит свою музыку на полную катушку, хоть из дома беги. Когда был жив муж, так не обращались. Ах, Федя, как мне тебя сейчас не хватает, если бы ты только знал! Жили с тобой, и я тебя почти не замечала, такой ты у меня был тихоня. А как умер, тогда и поняла, что ты для меня значил в жизни».

...Когда Маша окончила в 1940 году школу, жили они с родителями уже в Мурманске. Отец работал в порту. А мама нигде не работала, болела. Умирала она в ясный, теплый майский день, на пасхальной неделе. Умирала тихо и спокойно, по-крестьянски. До последней минуты держала в руках большую рабочую руку отца. Перед самой смертью прошептала:

- Новую хозяйку в дом не приводи. У тебя дочка уже взрослая, она по дому справится.

После смерти матери отец как-то сразу осунулся, постарел, стал еще молчаливее. После объявления войны в июне 1941 года отправился в военкомат. Пришел прощаться с детьми уже в военной форме. Маша к этому времени окончила первый курс педагогического института. Учебу пришлось отложить, она теперь была единственной кормилицей для младших.

Город стал чуть ли не с первых дней войны прифронтовым. Было страшно от налетов вражеской авиации и постоянной угрозы штурма фашистов с моря. Работала на судоремонтном заводе, тут и познакомилась с Федором. На фронт его не взяли - бронь специалиста по электросистемам подводных лодок. Впервые увидела его в заводском клубе. Девчонки танцевали с морскими офицерами, она тоже ждала, что кто-то пригласит ее. Подошел гражданский, смущаясь и краснея, пригласил на танец. Правда, танцевать толком не мог, несколько раз наступил Маше на ногу. Когда на второй танец ее пригласил военный моряк, она была очень рада тому, что избавилась от этого увальня. Но, кружась в вальсе, замечала на себе его восторженный взгляд. По окончании вечера этот парень, назвавшийся Федей, попросил разрешения проводить ее до дома. Потом стал частенько захаживать в гости. Придет, принесет сахар или консервы в гостинец, сядет и сидит, слова из него не вытянешь. В конце концов Мария привыкла к нему, как к другу, и даже, если долго не приходил, ей словно чего-то не хватало.

Когда окончилась война, в день капитуляции Германии Федор прибежал к ней взволнованный. Поздравил с Победой, и чмокнув ее в щеку, тут же покраснел, как рак. Немного постоял, переминаясь с ноги на ногу. Потом, набравшись храбрости, в отчаянии выпалил: «Я тебя люблю, выходи за меня замуж», - и, не дожидаясь ответа, убежал. Так что непонятно было, бежать ли за ним вдогонку, чтобы согласиться, или ждать нового объяснения.

Парней после войны был большой дефицит, так что выбора особого и не было. Да и подруги посоветовали не упускать, а то, мол, и сами отобьем.

После женитьбы Федор уговорил ее окончить пединститут. Вскоре с фронта вернулся отец, ему зять очень понравился, и они быстро подружились. В семье всем руководила и верховодила она, Мария Ивановна. Муж ей ни в чем не перечил и безропотно подчинялся.

Только один раз в жизни он сказал ей «нет». Она тогда была уже завучем в школе, а в спальне у них муж повесил икону. Мария Ивановна беспокоилась, что придут в дом ее коллеги, увидят икону и подумают, что она, грамотный человек, советский педагог, и верит в Бога. Засмеют, да и карьере это может навредить. Но когда она хотела унести икону из дома, муж сказал свое твердое слово: «Нет, Маша, эта икона - благословение матери, и я ее никуда не отдам». По интонации она поняла, что муж, которого она считала безвольной тряпкой, сейчас в своем решении действительно неколебим, и отступила.

...Погрузившись в свои воспоминания, Мария Ивановна не заметила, как рассвело. Скоро надо будить внука в школу. Она снова пришла в спальню, открыла сундучок и достала икону. Долго рассматривала ее. На иконе было изображение Девы Марии с Младенцем на руках. Хотела опять убрать ее в сундучок, но в последний момент передумала и поставила на тумбочку у своей кровати.

Проводив внука в школу, Мария Ивановна помыла посуду и только решила прилечь на кушетку немного отдохнуть, как в квартире над ними раздались крики и ругань. Там жила ее подруга Вера Семеновна, бывшая учительница химии и биологии. Мария Ивановна уже привыкла к частым скандалам на верхнем этаже. Вера Семеновна жила со своей разведенной дочерью и двумя внучками. В последнее время конфликты между ними участились. Взаимная неприязнь матери и дочери росла в геометрической прогрессии. «У Веры Семеновны, конечно, характер резкий, прямолинейный, но это же не повод грубо обращаться со своей матерью», - подумала Мария Ивановна и решила подняться, чтобы пристыдить Татьяну, Верину дочку. Когда уже подходила к двери, то звуки ей показались странными, как будто кто-то хрипел и стонал. Дверь открыла Татьяна и сразу с порога закричала:

- Идите, Мария Ивановна, полюбуйтесь на свою подругу!

Мария Ивановна зашла в комнату, и перед ней предстала страшная картина: Вера Семеновна в ночной сорочке, с растрепанными седыми волосами ползала по полу на коленях, ее рвало, и она при этом еще пыталась собирать свою рвотину половой тряпкой. Когда в комнату зашла Мария Ивановна, Вера Семеновна повернула к ней свое заплаканное, искаженное болью лицо и что-то хотела сказать, но ее снова начало рвать, уже с кровью.

- Таня, что происходит? Что с Верой Семеновной? - испуганно проговорила Мария Ивановна.

- Что? Что происходит? - закричала Татьяна. - Хотела бы я сама знать, зачем эта ненормальная выпила бутылку уксуса. А я-то здесь при чем, что, я теперь в этом виновата?

- «Скорую» вызвали? Надо же «Скорую», - совсем растерялась Мария Ивановна.

- Что же, думаете, мы какие-то изверги? Дочка моя к соседям побежала звонить, у нас телефон за неуплату отключен.

- Так почему же мать у вас на полу?

- Решила убрать за собой, она же у нас всегда этакая чистюля была.

- Бессовестная, да как ты смеешь? У тебя же мать умирает! - гневно закричала Мария Ивановна.

- Все умрем, - зло ответила Татьяна, - одни раньше, другие позже. А то, что мать своей собственной дочери жизнь сломала, это как? Не она ли развела меня с мужем? Да чего я, собственно, от нее видела в этой жизни, кроме попреков?

Но Мария Ивановна уже не слушала Татьяну, а пыталась помочь подняться Вере Семеновне. В это время приехала «Скорая» и увезла страдалицу в больницу.

На следующий день с утра Мария Ивановна поехала проведать подругу. Врач сказал, что спасти Веру Семеновну не удастся, сожжено почти две трети пищевода, и скоро она умрет.

Мария Ивановна сидела у постели больной. Та разговаривать почти не могла, но все же с трудом зашептала:

- Маша, я этот уксус выпила, потому что мне жить больше не хотелось, - она немного помолчала, потом опять зашептала: - жить-то мне не хотелось, но и помирать теперь страшно. Маша, меня не оставляет чувство, будто мне эту бутылку кто-то в руку сунул и сказал: «Пей!»

- Господи, что ты говоришь, неужели Таня тебе уксус дала? - тоже перешла на шепот Мария Ивановна.

- Что ты, Маша, как можно так подумать! Она же мне дочка. Несчастная она у меня, жалко мне ее, хотя и не могла ее выходки сносить, но все равно жалко. Тот, кто мне уксус подсунул, - не человек, он во всем черном. Вон он сидит, на кровати, там, в углу.

Мария Ивановна оглянулась на кровать - она была пуста. «Господи, - подумала она, - неужели Вера сошла с ума?»

- Вера, ты о ком говоришь? Никого там нет, ни в черном, ни в белом.

- Ты, Маша, наверное, думаешь, что я сошла с ума? Нет, я ведь скоро умру, у меня сейчас голова яснее ясного. Жизнь у нас, Маша, какая-то неправильная. Весь свой век атеистами прожили, Бога забыли, а эти нас не забыли, - она снова покосилась на кровать в углу. - Они все время с нами рядом были. Я ведь, Маша, в юности иконы наши семейные снесла на костер комсомольский, безбожный, и плясала вокруг того костра вместе со всеми. Пляшу, якобы радость выражаю, а у самой сердце щемит и тоскует, а я еще сильнее пляшу и хохочу, чтоб сердце свое не слышать. Всю жизнь этот костер мне душу жжет. Я теперь бы, Маша, веришь ли, голыми руками в огонь полезла, чтобы эти иконы достать. Так ведь этот, в черном, не даст, - показала она снова глазами на пустую кровать.

Марии Ивановне стало не по себе. Стало страшно. Она еще раз оглянулась на кровать - никого там не было, но ощущение присутствия кого-то передалось и ей.

- Может, тебе, Вера, икону принести, от моего Федора осталась.

- Неси, если успеешь, - заплакала Вера Семеновна.

Когда Мария Ивановна встала и уже хотела уйти, подруга попросила ее взглядом наклониться к ней и, когда та наклонилась, прошептала:

- Если не дождусь Таню, то ты передай, что я прошу прощения за то, что не так воспитала ее, а потом еще и сама на нее за это обижалась.

Мария Ивановна вышла из больницы в смятенных чувствах, расстроенная, и заковыляла к остановке. Села в трамвай, но, проехав несколько остановок, увидев в окошко храм, сошла. Зайдя в церковь, заробев, остановилась, не зная, что дальше делать. Службы уже не было. Несколько женщин намывали полы. Она подошла к одной из них:

- Здравствуйте, извините, пожалуйста, а можно ли священника в больницу позвать к умирающей?

- Конечно, можно, милая. Сейчас батюшку Димитрия приглашу, и Вы с ним поговорите.

Мария Ивановна стояла в храме и смотрела на икону Божией Матери. «Как жаль, что я не знаю никаких молитв. А ведь в детстве учила с бабушкой какую-то молитву Богородице. Теперь уже не помню. Господи, ведь сама бабушкой стала, но ни своих детей, ни внуков молитвам не научила. Помру, и помолиться за меня некому будет», - с тоской подумала Мария Ивановна.

Неожиданно рядом с собой она услышала шутливую присказку, которую когда-то сама любила повторять своим ученикам в школе на уроках геометрии: «Биссектриса - это крыса, та, что шарит по углам, делит угол пополам».

Мария Ивановна, вздрогнув от неожиданности и удивления, повернулась и увидела того, кто это сказал. Но от этого ей стало не легче. Перед ней стоял высокий бородатый священник и улыбался. «Господи, неужели я тоже схожу с ума?» - в смятении подумала Мария Ивановна.

- Ну, Мария Ивановна, я вижу, Вы меня не узнаете, а я Вас сразу узнал.

- Нет, не узнаю, - растерянно сказала Мария Ивановна.

- Это потому, что в школе я был без бороды и рясы. Я Ваш бывший не очень прилежный ученик Тарасов.

- Господи, Дима, - всплеснула руками Мария Ивановна.

- Тише, Мария Ивановна, а то услышат и не поймут, я ведь теперь отец Димитрий. Лучше расскажите, что у Вас стряслось, а уж потом поговорим обо всем остальном.

Но Мария Ивановна вместо того, чтобы говорить, расплакалась, уткнувшись в рясу отца Димитрия, сквозь слезы только повторяла: «Дима, Дима, как я рада, что это ты».

- Ну не надо плакать, Мария Ивановна, - успокаивал ее отец Димитрий, поглаживая по голове, как маленькую девочку, седенькую, хрупкую старушку, когда-то грозного завуча средней школы № 37.

Наконец-то Мария Ивановна успокоилась:

- Дима, то есть, простите, отец Димитрий, Вы помните Вашу бывшую учительницу биологии Веру Семеновну?

- Как же я могу ее забыть, она со мной атеистическую работу проводила как с идеологически отсталым элементом, - засмеялся отец Димитрий. - А что с ней?

- Она в больнице умирает, я думаю, к ней надо съездить.

- От чего она умирает? - сразу посерьезнел отец Димитрий.

- Она выпила уксус.

- Тогда, Мария Ивановна, поспешим, если она помрет без покаяния, ее как самоубийцу нельзя будет даже отпевать.

Отец Димитрий сходил в алтарь, взял там портфель и провел Марию Ивановну к своему автомобилю. Когда они приехали в больницу, около кровати Веры Семеновны сидела ее дочь и плакала. У Марии Ивановны екнуло сердце: «Неужели Вера умерла?» Но нет, та оказалась еще жива. Увидев священника, она с благодарностью посмотрела на Марию Ивановну и прошептала:

- Спасибо, Машенька, спасибо.

Отец Димитрий попросил всех выйти и остался наедине с Верой Семеновной. Когда они снова вошли в палату, Мария Ивановна не узнала свою подругу. Черты лица ее разгладились, а глаза, наполненные слезами, смотрели спокойно, как-то отрешенно от суеты этого мира. Поманив Марию Ивановну к себе, она шепнула ей:

- Этот черный тоже встал и ушел вслед за вами, а теперь не возвратился.

Мария Ивановна с отцом Димитрием пошли на выход из больницы, а Татьяна осталась с умирающей матерью. Но, когда они уже шли по коридору, Татьяна догнала их и, обняв Марию Ивановну за плечи, сказала:

- Спасибо, тетя Маша, за маму. Я бы этого себе никогда не простила. Ну я пойду, посижу с ней, не ругаясь, хотя бы последние минуты, как когда-то в детстве.

Отец Димитрий довез Марию Ивановну до дома. По дороге она спросила его:

- Почему мы, которые учили и воспитывали других детей, со своими не можем найти общего языка? Почему они бывают такие злые?

- Я Вам, Мария Ивановна, скажу банальную вещь, но, на мой взгляд, верную. Ваше поколение обокрало детей, отняв у них Бога, а теперь вырастают обкраденные внуки, и они, сами того не ведая, мстят своим родителям за свое безбожное детство, за убиенных во чреве своих братьев и сестер, которых им так не хватает в жизни.

- Но ведь мы не были такими в детстве, хотя тоже практически выросли без Бога.

- Нет, Вашему поколению повезло больше, Мария Ивановна. Над Вашими люльками матери и бабушки еще пели молитвы.

- Да, наверное, ты прав, Дима. Я все пытаюсь вспомнить молитву Богородице, которую когда-то учила с бабушкой, и не могу.

- Наверное, эта молитва звучала так, - и отец Димитрий запел: - Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою…

И тут вдруг Мария Ивановна все вспомнила. И уже рядом с отцом Димитрием сидела не старушка, а пробудившаяся от долгого сна девочка Маша из далеких голодных тридцатых годов. Эта маленькая девочка подхватила пение молитвы: «Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших».

Мария Ивановна радостно рассмеялась и начала петь «Богородицу» сначала. Отец Димитрий стал подпевать, они пропели ее всю и начали в третий раз.

В это время из школы возвращался Василий, который к своему великому удивлению увидел, как в «Жигулях» напротив их подъезда его бабушка сидит с бородатым священником и поет молитву. Бабушка его не заметила, а он разглядел ее лицо: оно светилось счастьем и покоем.

- Какая у меня молодая и красивая бабушка, - подумал Вася.


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 19:45
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 19:05
Священник Ярослав Шипов

ВЕЛИКАЯ ТАЙНА ВОЙНЫ



Давно это было. Работал я учителем в школе. Однажды зимними каникулами выпало мне дежурить по учебному заведению. А у нас тогда гостили ребятишки откуда-то из провинции. И как раз в день моего дежурства они встречались с двумя земляками: оба - полковники, оба - Герои. Прежде никогда друг друга не видели - познакомились здесь, в школе.

Ребятишки расспрашивали их о войне, полковники вспоминали, и неожиданно из частных воспоминаний сложилась картина грандиознейшего, даже по меркам той войны, события... Надо заметить, что событие это как блистательная военная операция описано в учебниках истории, в энциклопедиях. Однако всем описаниям присуща странная закономерность: если о развитии наступления рассказывается более или менее подробно и обстоятельно, то есть вполне в традициях военной историографии, то победное завершение операции излагается с неожиданной лапидарностью: «К утру 17 февраля окруженная группировка была ликвидирована, противник потерял 55 тысяч убитыми». Думается, и не самому великому полководцу понятно: уничтожение пятидесяти пяти тысяч хорошо вооруженных солдат, поддерживаемых танками и артиллерией, - дело хотя и выполнимое, но далеко не простое. Естественно возникает мысль о необходимости затяжных, упорных боев на весьма обширной территории: артподготовка, авианалеты, танковые атаки, захват передовых рубежей... Но ничего подобного в описаниях мы не найдем - победа словно падает с неба. Об этом загадочном разгроме и вспоминали фронтовики, пришедшие на встречу со школьниками. Однако, по порядку.

Сначала надо было рассказать, за что получена Золотая Звезда.

Танкист в дни Курской битвы пригнал с поля боя целехонький «Тигр», который долго и безуспешно расстреливали на полигоне, после чего решили оснастить наш танк Т-34 более мощными пушками. Вероятно, на полигоне побывал не один «Тигр», но то ли этот был первым, то ли дерзость разведывательного экипажа восхитила военачальников... По дну оврага они проникли в расположение противника, заглушили мотор, вскарабкались наверх, обнаружили несколько бочек с горючим - полевую заправочную станцию, дождались, когда подойдет вражеский танк, захватили его и погнали к своим.

- И вот, гоним обратно, - рассказывает полковник. - Впереди Т-34, следом “Тигр», на башнях - красные флажки, то есть: танки на марше. Я сижу в «Тигре», вдруг: ба-бах! Что-то в нас попадает. Молнии по всей башне! Гоним дальше. Опять: ба-бах! Опять молнии! Смотрю в прицел - а там прекрасная цейсовская оптика - вижу: на опушке рощицы молоденький сержантик суетится возле «сорокапятки». Заряжает: ба-бах! Снова попал, снова молнии! Пушчонка слабенькая, броню не пробьет, но искры-молнии по всей башне летают - страшно. Зарядили орудие, взял я повыше - по деревьям, выстрелил - всю рощу щепками завалило. Гляжу: сержантик потащил пушку в сторону - меняет позицию, грамотный! Я потом сходил к нему, познакомился. Похвалил за меткость, за выучку. Говорю: тебе бы, брат, не сорок пять миллиметров, а восемьдесят пять - ты бы с твоими талантами столько техники покрошил бы... Растолковал насчет красных флажков на броне, а то у него упущение в образовании было... Вот за этого «Тигра» мне и присвоили...

Второй полковник во время войны служил минометчиком. Он скупо сказал, что в феврале 1944 года его дивизионные минометы вступили в бой с превосходящими силами противника и бились до подхода крупных соединений нашей армии.

Школьники ничего не поняли, пришлось объяснять...

- Была такая Корсунь-Шевченковская операция, - начал Герой-минометчик.

Герой-танкист с пристальным вниманием посмотрел на него... В детстве и отрочестве мне довелось переслушать великое множество фронтовых историй: война завершилась недавно и полностью владела памятью общества, а большинство взрослых мужчин были фронтовиками, и потому их знакомство друг с другом начиналось со слов: «А вы на каком фронте?..». Так бывало и в ресторанах, и возле пивных, в купе дальних поездов и в тамбурах электричек... Слушая эти разговоры, я всякий раз терпеливо ожидал момента, когда выяснится, что собеседники хотя бы раз за время войны оказывались рядом. Такое почему-то случалось всегда: один, скажем, воевал на Волховском, другой - на Воронежском, но потом по каким-то причинам одного куда-то перебросили, и выясняется, что второй в то самое время тоже был в том самом месте. Эти совпадения представлялись мне настолько обязательным моментом всякого взрослого разговора, что их отсутствие вызывало подобие беспокойства. Впрочем, я знал одно место, куда, как мне казалось, попадали почти все: Секешфехервар. На моей памяти ни один человек не сумел произнести это слово правильно, однако стоило мне для подсказки прошептать пару любых слогов этого слова, как обнаруживалось, что оба фронтовика там бывали. Так вот, слушая Героев-полковников, я тоже ждал своего момента. И дождался. Причем шептать ничего не пришлось.

- Наши войска тогда окружили огромную группировку противника, - продолжал минометчик, - даже не окружили, а скорее – обошли ее, фронт переместился далеко на запад, а около семидесяти пяти тысяч немцев остались у нас в тылу. Командование как-то не обращало на них особого внимания: готовилось стратегическое наступление, а эти - ну и пусть себе бродят по степи: подвоза боеприпасов и продовольствия нет, побродят-побродят, да и сдадутся в плен. Тысяч, если не ошибаюсь, восемнадцать, действительно, сдались. Остальные, не сумев пробиться к своим напрямую, решились на сложный маневр: объединив все войска, пошли вглубь нашей территории, чтобы затем выйти к линии фронта в каком-то другом месте, более подходящем для прорыва.

Похоже, этот маневр оказался для нашего командования полной неожиданностью. Говорилось о возможном перемещении небольших разрозненных групп противника - на этот случай и оставили кое-где у дорог артиллерийские и минометные батареи, пулеметные гнезда. Окопались мы посреди степи на холмушке, живем день, два, три, ждем, когда вражеская группировка сложит оружие и можно будет догонять своих - отправляться на передовую. И вот как-то утром слышим с запада гул. Пригляделись в бинокль - немцы: впереди - бронетехника, а следом - пехота и пехота, до горизонта. У нас тягачи были - мы вполне могли уйти вместе с орудиями, и нас бы за это, наверное, даже не наказали - больно уж несоизмеримы силы: несколько человек против огромной армии. Но это я сейчас понимаю - задним числом, что называется, а тогда мысль такая никому в голову не могла прийти: только бой... Открываем огонь, они - из танков и самоходок по нам. А миномет, он ведь для навесной стрельбы, можно и по закрытым целям, но никак не для артиллерийских дуэлей в чистом поле. Да еще и дивизионный - самый большой: его, если взрывной волной с места своротит, назад сразу не возвернешь. Зато уж мина: диаметром - с трехлитровую банку, убойная сила - страшенная. Ею хоть куда попади: по живой силе, по технике - жуть, что творит! А торопимся - мажем, мажем, и все равно спешим: хочется побольше успеть, пока минометы не покорежило да нас не поубивало. И тут вдруг грохот с другой стороны - с востока. Глядим: танки, самоходки... наши! Мы сразу попадать стали... А танков - десятки, сотни...

И наступил момент:

- Вот! - подхватил полковник-танкист. - В одном из них был и я. Нашу танковую армию перебрасывали тогда к линии фронта для подготовки стратегического наступления. Сначала шли рассредоточенно, а в этом месте начинались овраги, и мы должны были пройти между ними по старому шляху: у каждого на карте он был отмечен особой стрелочкой. Выкатываемся к нему, а тут какая-то куча бронетехники и по ней миномёт бьёт. У нас приказ был: в боестолкновения не вступать да и вообще не задерживаться, но мы, конечно, по паре снарядов высадили... не задерживаясь... Ну и все: костер...

- Точно, - подтвердил минометчик. - Вся их техника враз полыхнула. И башня! Башня от какого-то танка летит над огнем, как картонка, и вращается... Жуть!..

- Да, помню, - кивнул танкист. - Самоходка слева от меня шла, после ее попадания башня и улетела…

У этих ребятишек был в их далекой провинции школьный музей. Для музея они собирали материал. Записав ответы Героев, школьники, похоже, весь материал собрали. И посему перешли к чаепитию. Минометчик, у которого в далекой провинции еще оставалась родня, вел земляческие разговоры, а танкист, давно утерявший связи с теми краями, продолжал вспоминать войну и тихонько рассказывал:

- Приходим в пункт назначения - небольшое село. Спим кое-как, кто где. Утром надо гнать дальше - нет горючего... Ждем. Самолет разбрасывает листовки. Мой заряжающий читает вслух: «Корсунь-Шевченковская группировка противника уничтожена, немцы потеряли пятьдесят пять тысяч убитыми». И позавидовал: «Везет же, - говорит, - соседям: награды получат, а то, может, и отпуска». Я ему, мол, при таком сражении и у соседей, небось, потери немалые...
А он: «Слышь, - говорит, - командир, тут написано, что главную роль в разгроме сыграли мы - наша танковая армия то есть».

Решили, что полит-отдел, как обычно, напутал. К полудню подвозят горючее, заправляемся. Вызывают к начальству: двадцать машин - обратно. Цепляем бульдозерные ножи и начинаем утюжить шлях - тот самый, по которому вчера прошли сотни танков. Там - месиво: глина, трупы, стрелковое оружие...
Похоже, - думаю, - листовка была правильной, и в политотделе на сей раз ничего не перепутали. Мы ведь на этом марш-броске не могли оценить происходившее: пехоты, конечно, было много, но она разбежалась, все попадали, паника…
Знаете, киношники любят: пехотинец пропускает над собой танк и вслед ему бросает гранату... Это нормально, этому всех пехотинцев учат... Но когда на тебя идут сотни (сотни!) танков, когда земля ходит ходуном, а голова лопается от рева моторов, психика не выдерживает...
Из-за распутицы мы старались идти не колонной, использовали всю ширину шляха… Получается, что ни у них вариантов не было, ни у нас... Такой марш-бросок получился... Ну, растолкали месиво по оврагам, возвратились в село.

На другой день прибывают англичане - военный атташе и еще несколько человек из посольства: заграница не верит сообщению о ликвидации вражеской группировки. Действительно: позавчера было огромадное войско, а вчера его уже нет - так не бывает. Начальство приказывает мне везти англичан.
Дело в том, что я до войны еще окончил технический вуз и знал английский. А во время войны бывал в Америке: принимал «Шерманы», так что разговаривал свободно. «Шерман» - неинтересный танк, кстати...
Ну да ладно: приказывают везти союзников. Атташе залезает вместо заряжающего, еще один англичанин - с фотоаппаратом - сверху, на броне. Приезжаем к битой бронетехнике. Фотограф в восторге - знай себе щелкает.
А атташе высунулся из люка: «Где уничтоженный противник?»
Веду к оврагу. Он подошел, глянул и сразу же - наизнанку.
Отдышался, попил из фляжки крепкого чаю и: «Где линия обороны?.. Где позиции артиллерии?.. Где воронки от авиабомб?..
Предъявите мне след хотя бы одного автомобиля, конной повозки, хотя бы одного сапога!»
Ну, где же я ему все это найду?
«Здесь, - показывает, - следы только от танков».
«Так уж, - объясняю, - получилось».
Он постоял и говорит: «Любит Бог вас, русских».
«При чем, - спрашиваю, - тут Бог?»
«А при том, - отвечает, - что кроме Бога в разработке уничтожения никто не участвовал: вашему командованию вложил в голову мысль о переброске танковой армии по этой дороге на запад, немецкому командованию - о выходе из окружения по этой же дороге на восток, потом двинул вас навстречу друг другу - гениально...
А Генштаб ваш, - говорит, - к разгрому никакого отношения не имеет: там и сейчас толком не знают о происшедшем».

Допили мы с полковниками школьный чаёк, да и разошлись. Вот и все, что запомнилось. Давно это было...


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 18:01
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 19:05
Платонов А.П.

ЮШКА


Давно, в старинное время, жил у нас на улице старый на вид человек. Он работал в кузнице при большой московской дороге он работал подручным помощником у главного кузнеца, потому что он плохо видел глазами и в руках у него мало было силы. Он носил в кузницу воду, песок и уголь, раздувал мехом горн, держал клещами горячее железо на наковальне, когда главный кузнец отковывал его, вводил лошадь в станок, чтобы ковать ее, и делал всякую другую работу, которую нужно делать. Звали его Ефимом, но все люди называли его Юшкой. Он был мал ростом и худ на сморщенном лице его, вместо усов и бороды, росли по отдельности редкие седые волосы глаза же у него были белые, как у слепца, и в них всегда стояла влага, как неостывающие слезы.

Юшка жил на квартире у хозяина кузницы, на кухне. Утром он шел в кузницу, а вечером шел обратно на ночлег. Хозяин кормил его за работу хлебом, щами и кашей, а чай, сахар и одежда у Юшки были свои он их должен покупать за свое жалованье - семь рублей и шестьдесят копеек в месяц. Но Юшка чаю не пил и сахару не покупал, он пил воду, а одежду носил долгие годы одну и ту же без смены летом он ходил в штанах и в блузе, черных и закопченных от работы, прожженных искрами насквозь, так что в нескольких местах видно было его белое тело, и босой, зимой же он надевал поверх блузы еще полушубок, доставшийся ему от умершего отца, а ноги обувал в валенки, которые он подшивал с осени, и носил всякую зиму всю жизнь одну и ту же пару.

Когда Юшка рано утром шел по улице в кузницу, то старики и старухи подымались и говорили, что вон Юшка уж работать пошел, пора вставать, и будили молодых. А вечером, когда Юшка проходил на ночлег, то люди говорили, что пора ужинать и спать ложиться - вон и Юшка уж спать пошел.
А малые дети и даже те, которые стали подростками, они, увидя тихо бредущего старого Юшку, переставали играть на улице, бежали за Юшкой и кричали
- Вон Юшка идет! Вон Юшка!

Дети поднимали с земли сухие ветки, камешки, сор горстями и бросали в Юшку.
- Юшка! - кричали дети. - Ты правда ЮшкаСтарик ничего не отвечал детям и не обижался на них он шел так же тихо, как прежде, и не закрывал своего лица, в которое попадали камешки и земляной сор.
Дети удивлялись Юшке, что он живой, а сам он не серчает на них. И они снова окликали старика

- Юшка, ты правда или нетЗатем дети снова бросали в него предметы с земли, подбегали к нему, трогали его и толкали, не понимая, почему он не погонится за ними, как все большие люди делают. Дети не знали другого такого человека, и они думали - вправду ли Юшка живойПотрогав Юшку руками или ударив его, они видели, что он твердый и живой.

Тогда дети опять толкали Юшку и кидали в него комья земли, - пусть он лучше злится, раз он и вправду живет на свете. Но Юшка шел и молчал. Тогда сами дети начинали серчать на Юшку. Им было скучно и нехорошо играть, если Юшка всегда молчит, не пугает их и не гонится за ними. И они еще сильнее толкали старика и кричали вкруг него, чтоб он отозвался им злом и развеселил их. Тогда бы они отбежали от него и в испуге, в радости снова бы дразнили его издали и звали к себе, убегая затем прятаться в сумрак вечера, в сени домов, в заросли садов и огородов. Но Юшка не трогал их и не отвечал им.

Когда же дети вовсе останавливали Юшку или делали ему слишком больно, он говорил им
- Чего вы, родные мои, чего вы, миленькие!.. Вы, должно быть, любите меня!.. Отчего я вам всем нужен?.. Обождите, не надо меня трогать, вы мне в глаза землей попали, я не вижу.
Дети не слышали и не понимали его. Они по-прежнему толкали Юшку и смеялись над ним. Они радовались тому, что с ним можно все делать, что хочешь, а он им ничего не делает.

Юшка тоже радовался. Он знал, отчего дети смеются над ним и мучают его. Он верил, что дети любят его, что он нужен им, только они не умеют любить человека и не знают, что делать для любви, и поэтому терзают его.
Дома отца и матери упрекали детей, когда они плохо учились или не слушались родителей "Вот ты будешь такой же, как Юшка! - Вырастешь, и будешь ходить летом босой, а зимой в худых валенках, и все тебя будет мучить, и чаю с сахаром не будешь пить, а одну воду!"

Взрослые пожилые люди, встретив Юшку на улице, тоже иногда обижали его. У взрослых людей бывало злое горе или обида, или они были пьяными, тогда сердца их наполнялось лютой яростью. Увидев Юшку, шедшего в кузницу или ко двору на ночлег, взрослый человек говорил ему
- Да что ты такой блажной, непохожий ходишь тутЧего ты думаешь такое особенноеЮшка останавливался, слушал и молчал в ответ.

- Слов у тебя, что ли, нету, животное такое! Ты живи просто и честно, как я живу, а тайно ничего не думай! Говори, будешь так жить, как надоНе будешьАга!.. Ну ладно!

И после разговора, во время которого Юшка молчал, взрослый человек убеждался, что Юшка во всем виноват, и тут же бил его. От кротости Юшки взрослый человек приходил в ожесточение и бил его больше, чем хотел сначала, и в этом зле забывал на время свое горе.
Юшка потом долго лежал в пыли на дороге. Очнувшись, он вставал сам, а иногда за ним приходила дочь хозяина кузницы, она подымала его и уводила с собой.

- Лучше бы ты умер, Юшка, - говорила хозяйская дочь. - Зачем ты живешьЮшка глядел на нее с удивлением. Он не понимал, зачем ему умирать, когда он родился жить.
- Это отец-мать меня родили, их воля была, - отвечал Юшка, - мне нельзя помирать, и я отцу твоему в кузне помогаю.
- Другой бы на твое место нашелся, помощник какой!
- Меня, Даша, народ любит!
Даша смеялась.

- У тебя сейчас кровь на щеке, а на прошлой неделе тебе ухо разорвали, а ты говоришь - народ тебя любит!..
- Он меня без понятия любит, - говорит Юшка. - Сердце в людях бывает слепое.
- Сердце-то в них слепое, да глаза у них зрячие! - произносила Даша. - Иди скорее, что ль! Любят-то они по сердцу, да бьют по расчету.
- По расчету они на меня серчают, это правда, - соглашался Юшка. - Они мне улицей ходить не велят и тело калечат.
- Эх, ты, Юшка, Юшка! - вздыхала Даша. - А ты ведь, отец говорил, нестарый еще!
- Какой я старый!.. Я грудью с детства страдаю, это я от болезни на вид оплошал и старым стал...

По этой своей болезни Юшка каждое лето уходил от хозяина на месяц. Он уходил пешим в глухую дальнюю деревню, где у него жили, должно быть, родственники. Никто не знал, кем они ему приходились.
Даже сам Юшка забывал, и в одно лето говорил, что в деревне у него живет вдовая сестра, а в другое, что там племянница. Иной раз он говорил, что идет в деревню, а в иной, что в самое Москву. А люди думали, что в дальней деревне живет Юшкина любимая дочь, такая же незлобная и лишняя людям, как отец.

В июне или августе месяце Юшка надевал на плечи котомку с хлебом и уходил из нашего города. В пути он дышал благоуханием трав и лесов, смотрел на белые облака, рождающиеся в небе, плывущие и умирающие в светлой воздушной теплоте, слушал голос рек, бормочущих на каменных перекатах, и больная грудь Юшки отдыхала, он более не чувствовал своего недуга - чахотки. Уйдя далеко, где было вовсе безлюдно, Юшка не скрывал более своей любви к живым существам. Он склонялся к земле и целовал цветы, стараясь не дышать на них, чтоб они не испортились от его дыхания, он гладил кору на деревьях и подымал с тропинки бабочек и жуков, которые пали замертво, и долго всматривался в их лица, чувствуя себя осиротевшим. Но живые птицы пели в небе, стрекозы, жуки и работящие кузнечики издавали в траве веселые звуки, и потому на душе у Юшки было легко, в грудь его входил сладкий воздух цветов, пахнущих влагой и солнечным светом.

По дороге Юшка отдыхал. Он садился в тень подорожного дерева и дремал в покое и тепле. Отдохнув, отдышавшись в поле, он не помнил о болезни и шел весело дальше, как здоровый человек. Юшке было сорок лет от роду, но болезнь давно уже мучила его и состарила прежде времени, так что он казался ветхим.

И так каждый год уходил Юшка через поля, леса и реки в да льнюю деревню или в Москву, где его ожидал кто-то или никто не ждал, - об этом никому в городе не было известно.

Через месяц Юшка обыкновенно возвращался обратно в город и опять работал с утра и до вечера в кузнице. Он снова начинал жить по-прежнему, и опять дети и взрослые, жители улицы, потешались над Юшкой, упрекали его за безответную глупость и терзали его.
Юшка смирно жил до лета будущего года, а среди лета надевал котомку за плечи, складывал в отдельный мешочек деньги, что заработал и накопил за год, всего рублей сто, вешал тот мешочек себе за пазуху на грудь и уходил неизвестно куда и неизвестно к кому.

Но год от году Юшка все более слабел, потому шло и проходило время его жизни и грудная болезнь мучила его тело и истощала его. В одно лето, когда Юшке уже подходил срок отправляться в свою дальнюю деревню, он никуда не пошел. Он брел, как обычно, вечером, уже затемно из кузницы к хозяину на ночлег. Веселый прохожий, знавший Юшку, посмеялся над ним
- Чего ты землю нашу топчешь, Божье чучело! Хоть бы помер, что ли, может, веселее бы стало без тебя, а то я боюсь соскучиться...

И здесь Юшка осерчал в ответ - должно быть, первый раз в жизни.
- А чего я тебе, чем я вам мешаю!.. Я жить родителями поставлен, я по закону родился, я тоже всему свету нужен, как и ты, без меня тоже, значит, нельзя!..

Прохожий, не дослушав Юшку, рассердился на него
- Да ты что! Ты чего заговорилКак ты смеешь меня, самого меня с собой равнять, юрод негодный!
- Я не равняю, - сказал Юшка, - а по надобности мы все равны...
- Ты мне не мудруй! - закричал прохожий. - Я сам помудрей тебя! Ишь, разговорился, я тебя выучу уму!

Замахнувшись, прохожий с силой злобы толкнул Юшку в грудь, и тот упал навзничь.
- Отдохни, - сказал прохожий и ушел домой пить чай.
Полежав, Юшка повернулся вниз лицом и более не пошевелился и не поднялся.

Вскоре проходил мимо один человек, столяр из мебельной мастерской. Он окликнул Юшку, потом переложил его на спину и увидел во тьме белые открытые неподвижные глаза Юшки. Рот его был черен столяр вытер уста Юшки ладонью и понял, что это была спекшаяся кровь. Он опробовал еще место, где лежала голова Юшки лицом вниз, и почувствовал, что земля там была сырая, ее залила кровь, хлынувшая горлом из Юшки.
- Помер, - вздохнул столяр. - Прощай, Юшка, и нас всех прости. Забраковали тебя люди, а кто тебе судья!..

Хозяин кузницы приготовил Юшку к погребению. Дочь хозяина Даша омыла тело Юшки, и его положили на стол в доме кузница. К телу умершего пришли проститься с ним все люди, старые и малые, весь народ, который знал Юшку и потешался над ним и мучил его при жизни.
Потом Юшку похоронили и забыли его. Однако без Юшки жить людям стало хуже. Теперь вся злоба и глумление оставались среди людей и тратились меж ними, потому что не было Юшки, безответно терпевшего всякое чужое зло, ожесточение, насмешку и недоброжелательство.

Снова вспомнили про Юшку лишь глубокой осенью. В один темный непогожий день в кузницу пришла юная девушка и спросила у хозяина-кузнеца где ей найти Ефима Дмитриевича- Какого Ефима Дмитриевича- удивился кузнец. - У нас такого сроду тут и не было.

Девушка, выслушав, не ушла, однако, и молча ожидала чего-то. Кузнец поглядел на нее что за гостью ему принесла непогода. Девушка на вид была тщедушна и невелика ростом, но мягкое чистое лицо ее было столь нежно и кротко, а большие серые глаза глядели так грустно, словно они готовы были вот-вот наполнится слезами, что кузнец подобрел сердцем, глядя на гостью, и вдруг догадался
- Уж не Юшка ли онТак и есть - по паспорту он писался Дмитричем...
- Юшка, - прошептала девушка. - Это правда. Сам себя он называл Юшкой.
Кузнец помолчал.

- А вы кто ему будете- Родственница, что ль- Я никто. Я сиротой была, а Ефим Дмитриевич поместил меня, маленькую, в семейство в Москве, потом отдал в школу с пансионом... Каждый год он приходил проведать меня и приносил деньги на весь год, чтоб я жила и училась. Теперь я выросла, я уже окончила университет, а Ефим Дмитриевич в нынешнее лето не пришел меня проведать. Скажите мне, где же он, - он говорил, что работал у вас двадцать пять лет...

- Половина полвека прошло, состарились вместе, - сказал кузнец.
Он закрыл кузницу и повел гостью на кладбище. Там девушка припала к земле, в которой лежал мертвый Юшка, человек, кормивший ее с детства, никогда не евший сахара, чтоб она ела его.
Она знала, чем болел Юшка, и теперь сама окончила ученье на врача и приехала сюда, чтоб лечить того, кто ее любил больше всего на свете и кого она сама любила всем теплом и светом своего сердца...

С тех пор прошло много времени. Девушка-врач осталась навсегда в нашем городе. Она стала работать в больнице для чахоточных, она ходила по домам, где были туберкулезные больные, и ни с кого не брала платы за свой труд. Теперь она сама уже тоже состарилась, однако по-прежнему весь день она лечит и утешает больных людей, не утомляясь утолять страдание и отдалять смерть от ослабевших. И все ее знают в городе, называя дочерью доброго Юшки, позабыв давно самого Юшку и то, что она не приходилась ему дочерью.


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 18:11
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 19:08
Священник Ярослав Шипов

АФРИКАНСКИЙ БРАТ


Как-то видим на богослужении - а дело происходило в Москве - негритянского прихожанина: стоит себе, молится, да крестное знамение совершает не по-католически: слева направо, а по-нашему, то есть как раз справа налево... После службы спрашиваем его: какого он роду-племени и почему православный. Отвечает на англо-французском: дескать, он наипервейший наш африканский брат по имени Анатолий, а далее переходит на неведомый нам язык, и мы ничего не уразумеваем.

- Короче, - не вытерпел отец диакон: - Ты хоть из какой страны?.. Ну, из какой кантри! - Диакон у нас молодой и вполне современный. Африканский брат сказал какое-то слово, которым, возможно, обозначается название отеческой его стороны, однако никто из нас повторить в точности это слово так и не сумел, а потому пытаться изображать его теперь буквами русского алфавита было бы слишком дерзко. Побеседовав таким образом еще с полчаса, мы узнали, что Анатолий приехал чему-то учиться, но до начала занятий целых два месяца, и пока он живет в посольстве той самой страны, название которой у нас никак не выговаривалось, однако хочет потрудиться на благо вселенского Православия, и просит за труды совсем немного раз в день кормиться обедом.

- Толян! - расчувствовался отец диакон и положил руку на плечо своего нового брата:

- Мы тебя и три раза накормим - не сомневайся! Правда, батюшка? - Потом вздохнул: - Видать, в посольстве у них с харчами не задалось: одни бананы, наверное. Да и те, может, зеленые...

И стал африканский молитвенник каждое утро приходить в храм: отстоит службу, потом - на трудовые свершения: у нас реставрационные работы шли, и всякого мусора было много - вот Анатолий и возил его куда-то на тачке. В свой час - обед в трапезной: помолимся, скорехонько поедим, снова помолимся и - опять по своим послушаниям. А как только колокол зазвонит к вечернему богослужению, Анатолий - тачку на место (у нее и специальное место под строительными лесами расчищено было - вроде гаража), со всеми попрощается и - в посольство несказанной своей страны. Он бы, конечно, и на вечернее богослужение с превеликою радостью оставался, да у дипломатических его соотечественников были какие-то свои режимные строгости, которые с нашим уставом не совпадали. И вот что примечательно и потому требует неотвлекаемого внимания: ни русского языка, ни церковнославянского Анатолий не знал, да и музыкальная культура наша была ему незнакома, однако каждую службу он проводил в благоговейной сосредоточенности, крестился и кланялся в нужное время, не озираясь при этом на других... Так давалось ему с небес по его искренности и смирению.

И пока африканец ходил к нам, он, сам того нисколько не ведая, служил укором представителям несчастного племени русских интеллигентов, забегавшим иногда, словно в капище огнепоклонников, чтобы единственно "поставить свечку", и тут же вылетавшим обратно, поскольку "ничего у вас не понятно". Бедолаги... Жертвы кропотливой селекционной работы, начатой еще в пятнадцатом веке старательным иудеем Схарией, сумевшим привить к православному русскому древу ветвь иудейского богоборчества. В конце концов удалось выпестовать трагическую химеру: ветвь эта от корней наполняется чистой водою Истины, но вместо листьев - смердящие серой копыта, рога и хвосты. И от гибельного этого запаха вянет соседственная листва, сохнут другие ветви...

Впрочем, Анатолий успел послужить укором не только этим заблудшим людям, первейшим родовым признаком которых является подобострастное отношение к потомкам незабвенного Схарии, но и представителям иного человеческого сообщества, сильно размножившегося в девяностые годы нашего печального века. Однако тут следовало бы ненадолго отвлечься, чтобы в самом кратчайшем виде обрисовать страничку церковной жизни, со стороны обычно не замечаемую.

В наши дни среди просящих милостыню редко увидишь искренних - под искренними я подразумеваю людей, действительно терпящих материальные бедствия: страдальцев этих быстро вытесняют закоснелые паразиты. Которые, конечно же, не могут обделить своим хищным вниманием ни один приход. И вот бредут они каждодневно неутомимою чередою от храма к храму, аки паломники, но внутрь, как правило, не заходят: в доме Божьем чувствуют они себя неуютно, что свидетельствует о невидимом духовном родстве с первым племенем, укорявшимся Анатолием.

И ведь чем они отталкивают? Даже не ложью, которая, понятное дело, оскверняет их души. В конце концов - они безусловные коммерсанты, а правила коммерции, как ни прискорбно, включают в себя и хитрость, и лукавство. Самый отталкивающий грех нового племени - лень. Беспредельная и непоколебимая. Снимая облачение, слышу через раскрытое окошко голос отца диакона:

- Знаю, знаю: обокрали, не на что уехать... В Ростов что ли?.. Да тебя наш батюшка в Ростов уже один раз отправлял. И соседский - тоже. Ты уж, поди, десять раз мог вокруг света объехать. Ну хотя бы в Пермь для разнообразия попросился, а то заладил: в Ростов да в Ростов...

В Пермь не попросится - думать лень: хоть мгновение, а - лень.

Вот еще одна: "иногородняя, попала в больницу, выписали, не на что доехать до Харькова, помогите".

Эта тоже давненько ходит, несколько раз мы ей уже насчет Харькова отказывали, однако она не запоминает - даже запоминать лень-то.

- А в Пермь не желаете? - интересуется диакон.

Далась ему эта Пермь - родом он что ли оттуда?.. Но и она не хочет в Пермь.

- Хорошо: давайте купим билет до Харькова, - предлагает ей диакон и уже не впервые.

Но она не помнит и соглашается, рассчитывая перепродать.

- Я даже посажу вас на поезд, - и это уже говорилось не раз, так что он успел утомиться от однообразия.

Это ее не устраивает - в Харькове делать ей нечего. Женщина поворачивается и уходит. Но через неделю опять придет и опять весь разговор повторится. При этом ни один психиатр не обнаружил бы у нее значительных отклонений: ведь ни в одном медицинском справочнике лень не значится, хотя вполне может стать смертельной болезнью души. Однако психиатрия занимается лишь сумасшедшими, но никак не душевнобольными...

Потом как-то, когда мы шли к метро по бульвару, отец диакон указал мне на компанию бомжиков, устроившую пикник под старинными липами:

- Час назад вы благословили одарить во-он того мужичка продуктами. Теперь этими харчами коллектив и закусывает. И ведь каждый из них выпивает по бутылке в день, тридцать бутылок в месяц - и откуда деньги такие, если никто из них не работает?.. Между прочим моей зарплаты на такую жизнь не хватило бы. Да и здоровья тоже...

Назавтра я этому мужичку отказал. Тогда собралась вся бродяжья компания - человек семь или восемь и давай взывать к моей совести: мол, соотечественников, братьев своих родных обижаю.

- Ну, коли братья, - говорю, - поработайте, сколько можете, на благо отеческой Церкви нашей, а мы уж вас от души накормим.

Они в ответ лишь ухмыляются. Тут из-за угла выруливает со своей тачкой пламенный Анатолий и проходит в точности между мной и моими соотечественниками, не обращая, впрочем, на нас никакого внимания - наверное, трасса у него так проложена...

- Вот, - говорю: - Один единственный человек только и помогает восстанавливать православный храм, и тот - негр из далекой африканской страны неповторимого наименования. А вы - целыми сутками по канавам валяетесь...

Они ушли и больше не появлялись - надо полагать, отыскали другую кормушку. Анатолий же, честно отработав два месяца, переехал в институтское общежитие. Там неподалеку есть храм, куда он ходил по воскресеньям: освоив русский язык, брат наш стал исповедоваться и причащаться. Иногда навещал отца диакона - они были очень дружны и легко понимали друг друга. Когда учеба окончилась, Анатолий приехал попрощаться: приятели обнялись, дьякон, всхлипывая, бил его рукой по спине, повторяя: "Толян! Толян!". Тот плакал молча. Потом отец диакон говорил мне, что даже не соображает, с чего это он так расчувствовался.

Просто до сего времени он не ведал еще, что родство духовное возвышеннее и крепче всякого другого родства, даже кровного.


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 19:46
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 19:16
Священник Ярослав Шипов

Доктор философии


После службы - а дело происходило в Москве - отправился освящать квартиру. Пригласили две прихожанки. Незадолго до этого я же и крестил их: сорокалетнюю маму и тринадцатилетнюю дочку, и тогда еще они повели разговор об освящении своего жилища, страдающего от духов нечистых: по ночам кто-то там плакал, стенал, смеялся… А еще предупреждали меня, что бабушка у них - воинствующая безбожница, всю жизнь преподавала философию, профессор, доктор наук. Жили они втроем. Дед - партийный работник - давно умер, а отец девочки давно оставил семью. Приехали мы к массивному тяжеловесному дому, из тех, что именуются сталинскими, поднялись в просторную квартиру, и я занялся своим делом. Причем, пока совершались соответствующие приготовления и читались молитвы, бабушки видно не было, лишь потом, когда я пошел кропить пятикомнатные хоромы, она обнаружилась в рабочем кресле хозяина: высунувшись из за высокой спинки, сказала: “Здрасьте”, - и снова исчезла. Завершив освящение, я выпил чашку крепкого чая, предложенного хозяйкой, и уже одевался в прихожей, когда появилась бабушка, чтобы, наверное, попрощаться со мною.

Событие могло бы закончиться, не выходя за рамки рутинной обыденности, когда бы прихожанки мои не обратились к старухе с призывом принять крещение: мол, болеешь часто, да и годы преклонные… И тут произошел разговор, который можно посчитать просто забавным или анекдотическим даже. Однако по внимательном рассмотрении всякий желающий способен углядеть за словами старушки глубинный смысл. А то и вовсе - заглянуть в бездну…

- Мы - духовные антиподы, - сказала старуха, указывая на меня, - то есть противники и даже враги…
- Последние восемьдесят лет? - спросила девочка.
- Последние две тысячи лет, - отвечала старуха с гордостью, - и я не буду изменять вере своих отцов.
- В Маркса и Ленина? - насмешливо поинтересовалась внучка, намекая, наверное, на то, что и с верою своих предков - похоже, иудейскою - бабулька была не сильно знакома.
- Это тоже наши люди, - спокойно возразила старуха.
- А апостолы? - вежливо заметила ее дочь.
- Они изменили крови: наши учат брать, а эти учили отдавать.
- А Христос? - поинтересовалась девочка.
- Ха! - махнула она рукой. - Этот нам вообще чужой. Он - Сын Божий.

Тут дочка с внучкой натурально изумились тому, что воинствующая безбожница проявила вдруг некую религиозную убежденность. - Я всегда знала все то, что следует знать, но всегда говорила только то, что следует говорить, - внятно произнесла старуха.
- А чего ж ты в своем Израиле не осталась, раз уж ты такая правоверная иудейка? - набросились на нее дочка с внучкой.
- Там невозможно жить, - обратилась старуха ко мне, словно ища понимания, - там ведь одни евреи - это невыносимо…
- Ну и логика у тебя, бабуль! - изумилась девочка. - И ты с такой логикой сорок лет студентов учила?!
- Да - логика, да - профессор, да - доктор философских наук, а что?.. Что, я вас спрашиваю?.. Теперь будем уезжать не в Израиль, а в Америку.
- Зачем еще? - спросила женщина.
- Как - зачем? И она еще спрашивает - зачем? - старуха снова обратилась ко мне: - От погромов!

Дочка с внучкой стали возмущаться, однако из множества возражений бабушка приняла лишь одно: “Да у них на погромы и денег нет”.
- Нет, - эхом согласилась она и тут же энергично воскликнула: - Наши дадут им денег, и начнутся погромы! Что мы будем делать тогда?
- Спрячемся у батюшки, - отвечала дочь, утомившаяся от бесплодного разговора.
- А вдруг места не хватит, у него ведь могут найтись люди и поближе нас.
- Вот и крестись давай, чтобы оказаться поближе! - внучка рассмеялась.
- А кто у него дома есть? Кто будет нас защищать? Кто…
- Сам батюшка и будет, - оборвала ее женщина.
- Но он же, - задумчиво проговорила старуха, - он же уйдет на погром…

С тех пор покой этой квартиры не нарушался ни загадочным плачем, ни пугающим ночным хохотом. Бабушка, напротив, стала чувствовать себя крайне неважно: она жаловалась, что ее изнутри кто-то “крутит”, “корежит”, а однажды с ней случился припадок вроде эпилептического, хотя никаких намеков на падучую медики не обнаружили.

В конце концов, она не выдержала и эмигрировала за океан.

_____________________________________________________________________________________________________________________


Дикий Запад



Что уж так не везло Америке на прошлой неделе - не знаю. Сначала мой приятель отказался туда поехать. Его приглашали послужить год в одном из наших храмов, а он отказался:

- Не люблю я, - говорит, - эту Америку.

А ему:
- И не люби - только служи: храм - он ведь везде Дом Божий: что здесь, что там…

Батюшка повздыхал:
- Насчет храма, конечно, правильно, но не могу: представил, что служба кончилась, вышел из храма, а вокруг - пустыня духовная…

Его - дальше уговоривать: уламывали уламывали, пока он не впал в глубокую скорбь:
- Вот представлю, что служба кончилась, вышел из храма, а вокруг - сплошная Америка…
Удавиться хочется…

Тут уж от него отстали: ну, действительно, если человек, коснувшийся этой страны одним лишь воображением, впадает в такую пагубу, лучше отстать.

На другой день двое семинаристов, помогавших мне в алтаре, разговорились о каких то своих перспективах:

- В Грецию или в Сербию наверняка не пошлют, но уж хоть бы в Европе оставили, а то отправят в какую-нибудь дыру, вроде Штатов.

То есть по представлению и приятеля моего, и двоих семинаристов страна эта безнадежно пребывала в кромешной тьме как страна мертвого духа.

А тут выхожу из алтаря после службы - забегают две девушки с рюкзачками: похоже - иностранки.
Одна растерянно прижимается к стене, а другая, как положено, крестится, прикладывается к праздничной иконе, потом, после земных поклонов, к раке святого Василия Блаженного.

- Откуда? - спрашиваю, когда она подошла под благословение.

- Из Америки.

- Как зовут?

- Екатерина.

По-русски Екатерина говорила чисто, и я решил, что она - дочь нынешних эмигрантов:

- Русская?

- Нет: у меня мама гречанка. Она считает, что спасти человечество может только Россия, и потому с детства обучает меня русскому языку: первой учительницей у меня была русская княгиня.

- А папа - кто?

- Папа - американец, - и махнула рукой, - дикие люди, очень к земному привязаны: деньги, слава, карьера, власть, - больше ничего не понимают.

- А подружка?

- Тоже американка:
“Мы - самые сильные, самые умные, самые лучшие, самые богатые, самые самые”.
А в храм Божий вошла - и перепугалась.
Я же говорю: дикие люди! Вместо души - калькулятор.
Но меня одну не пускали, пришлось вместе с ней ехать. Мы уже были у преподобного Сергия, вечером отправляемся в Питер - к отцу Иоанну Кронштадтскому и блаженной Ксении, а потом - в Дивеево, к батюшке Серафиму.

- И что же: ты знаешь их жития?

- Конечно! Мы с мамой все больше русские книги и читаем. И каждый день молимся за Россию.

- А за Америку?

- Дерзновения нет.

- Это как же?

- Нет у нас дерзновения молиться за дом сатаны…

Мы распрощались.
И тут же на Красной площади подходит незнакомая женщина:

- Батюшка! Что мне делать?
Дочь вышла замуж за американца, уехала в Штаты, и теперь спивается.

“Вот уж для этого, - думаю, - вовсе не обязательно было забираться так далеко…”.
Мы поговорили, я сколько мог, умягчил ее скорбь и пошел по родной земле восвояси.


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 23-07-2009 18:14
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 19:18
ПРАВОСЛАВНЫЕ ПРИТЧИ

+ + +



Смысл христианской любви


Старец вывел учеников на мороз и молча встал перед ними.

Прошло пять минут, десять… Старец продолжал молчать.

Ученики ежились, переминались с ноги на ногу, посматривали на старца. Тот безмолвствовал.

Они посинели от холода, дрожали, и, наконец, когда их терпение достигло предела, старец заговорил.

Он сказал: “Вам холодно. Это потому, что вы стоите порознь. Станьте ближе, чтобы отдать друг другу свое тепло. В этом и есть суть христианской любви.”



Белая одежда


- Отец, почему ты печален? - спросил ученик у старца.

- Люди разучились видеть истину. Трижды я показывал трем из вас белую одежду с грязным пятном. И спрашивал: что вы видите? Грязное пятно, - говорил каждый из вас. И ни один из вас не ответил: белую одежду.



Ангельская работа


В раю было два ангела. Один всегда отдыхал на облаке, а другой летал от земли к Богу. Отдыхающий ангел решил спросить другого: "Что же ты летаешь туда-сюда?"

Спросил.

- Я ношу Богу послания, которые начинаются - "Помоги Господи..." А почему ты всегда отдыхаешь?

- Я должен носить Господу послания которые начинаются - "Спасибо, Господи..."


В ад все приносят свой огонь


Царь встретил мудреца.

- От куда ты идёшь?

- Из ада.

- Что же тебе нужно было там?

- Я хотел попросить у чертей огня, чтобы согреться. Но дьявол сказал, что огня у них не водится.

-???

- Грешники сами приносят для себя в ад огонь. Огонь... И горят в огне своих страстей и грехов...


О лжи


Закончив службу, священник объявил:

- В следующее воскресенье я буду беседовать с вами на тему лжи. Чтобы вам было легче понять, о чем пойдет речь, прочитайте перед этим дома семнадцатую главу Евангелия от Марка.

В следующее воскресение священник перед началом своей проповеди объявил:

- Прошу тех, кто прочитал семнадцатую главу, поднять руки.

Почти все присутствующие подняли руки.

- Вот именно с вами я и хотел поговорить о лжи, - сказал священник. - У Марка нет семнадцатой главы.

__________________________________________________________________________________________________________________

Мирослав Бакулин

ДЯДЯ ВОВА


Дядя Вова был веселый мужик. Любил выпить и играл на баяне, без различения нот. Всю жизнь проработал водилой в колхозе. Только один раз перевернулся. Ехали с поля, вез баб. Заболтался в кабине, вот его газон с будкой и упал на бок. Когда дядя Вова выбрался из кабины и открыл-таки заклинившую дверь будки, то увидал, что все цели и здоровы. Он сплюнул, покачал головой и, ни к кому не обращаясь, сказал:

- И чего это я запереживал, бабы то, они - мягонькие, как мячики, только скачут по салону - бум-бум - и ничего им не делается.

Бабы его чуть не убили с досады. Но непонятно, кто хохотал громче - он или они.

Любил он своих доченек. Старшая дочь - приемная. Он жену с ребеночком уже взял. Мать старшей все говорила, что вот зря она аборт не сделала, пусть теперь жизнь ценит и труд материнский. От этого старшая еще более угрюмой сердцем делалась, на лице ее было нарисовано мучительство, дядя Вова ее жалел, и шутил с ней ласково, без передеру. А над младшей шутил от сердца:

- Вот тебе листок бумажки, я тебе сейчас фокус покажу. Давай, мни его, что есть силы.

Дочка мяла листок минуту, другую, а потом он отправлялся в дощатый сортир на дворе, чтобы этой бумажкой подтереться. Дочка надуется на него за эту бумажку, он возьмет хлеба, намажет на него горчицы, потом поперчит, а сверху вареньем намажет.

- Иди, - говорит, - доченька, поглядит, чего я тебе откусить дам.

А варенье-то малиновое так рубиновыми огнями и переливается, манит.

Та откусит, во рту все горит. А дядя Вова ей уже заговорщически подмигивает:

- Пойдем, соседским Лешке и Сережке откусить дадим?

Дочка слезы от горчицы вытирает и уже весело кивает, соглашается, пойдем, мол.

Воспитание у него было простецким:

- Если ты слова головой слушать не можешь, то мы их тебе через попу доведем с помощью витамина "Р".

Жил он так, шутил, веселился, работал, на праздниках умащал гармошкой сердце человека, после работы к бутылочке в дровянике прикладывался. А жена его работала в деревенской аптеке провизором. Найдет его бутылочку, насыплет туда порошка сильного, но в спирте невидимого, и бутылочку положит на место. Он выпьет, а у него, родимого, потом реактивная тяга и сверху и снизу открывается. Жена на эти его страдания добавит резону:

- А я тебе всегда говорю, что пить не надо.

А потом жизнь у них и вовсе разладилась. Приезжаю как-то к ним. Зима, а он в сенях под одеялом на морозе тридцатиградусном спит. Говорит мне:

- Развод у нас совсем выходит, не имею я правов в доме ночевать как чужой элемент и вражья душа. А потом выяснилось, что он уже болел раком. Жена его в дом пустила, но потребовала от родни, чтобы никто ему про болезнь не говорил. И стала колоть ему морфин. Он лежал на кровати, а напротив его лица на стене висела старая, дедовская еще, икона Спасителя. Душа его металась между небом и землей. Он очень страдал. То истошно плакал и молился:

- Господи, Господи, прости меня!

То вдруг впадал в страшные ругательства:

- Да будь Ты проклят, зачем Ты так мучаешь меня?

Ругательства переходили в скуление:

- Да что это я? Прости, прости, прости меня…

И снова:

- Да будь Ты проклят…

И снова, и снова, и снова.

Я предложил привезти священника. Жена дяди Вовы ощерилась:

- Это что же, живого заживо хоронить? Он только священника увидит, он все поймет и перестанет бороться за жизнь.

- А так, с морфином, он здорово борется-то?

- Это наше дело, это наше семейное дело.

Зимой дядя Вова тихо умер. Я привез церковное покрывало и свечки из города, все-таки на шее у него всегда висел крестик. Ночь читал Псалтирь. Утром надо было хоронить. Приехала родня из соседней деревни - его младшая сестра, хамовитая голосистая баба, из торгашек. Она встала, руки в боки, напротив меня, смерила и сказала:

- А чего это ты здесь учиняешь? Вовка-то и крещен отродясь не был.

- Так ведь крест носил, и я его спрашивал, он сказал, что как-то сам крестился.

- Да он врал всю жизнь. Всем врал. И про крещенье наврал.

- Может, все же священника для отпевания привезем?

- Вот еще. Ему же денег платить надо, они задаром ничего делать не будут. А чего его отпевать-то? Он ведь некрещеный.

Жена и сестра взяли все дело в свои бессмысленные и жестокие руки, варили кисель и катали мясные шарики для бульона. Ужасающая машина отправления на тот свет катилась из поколения в поколение. Мертвецы хоронили своих мертвецов, оставив Христа одного на дороге. Главное для них было достойно провести поминки. Скоро привели копальщиков. Это были три семнадцатилетних деревенских паренька, которые после того, как экскаватор своротил верхние промерзшие 70 сантиметров земли, выровняли могилу до нужной глубины и ширины. Им, как полагалось, налили по стакану водки, они выпили, и заедали горячим борщом. Потом одного рвало на крыльце, другой уснул за столом, за третьим приехала родня и увезла его, бесчувственного, домой.

- Зачем, так жестоко с пацанами? - спросил я.

- Полагается, - ответили женщины.

Жена дяди Вовы не всхлипнула, не проронила слезы. И вдруг, перед тем как тело стали выносить из дома, она сморщилась, задышала тяжело, словно готовилась к рывку и заголосила:

- Ой, ты, миленький мой, на кого ж ты нас покинул…

Я схватил ее за рукав:

- Вы чего?

Она выдернула свою руку и холодно прошептала мне:

- Там ЛЮДИ, ПОЛОЖЕНО ТАК, понимаешь, так нужно…

Сморщилась опять и громко завыла и запричитала. Я оцепенел. Всю жизнь дядя Вова шутил в аду.

_________________________________________________________________________________________________________________________

+ + +


стихотворение иеромонаха Романа (Матюшина)

За жизнь свою побыл два раза в Храме,
И то насильно, сам бы не почтил:
Один - когда не мог ходить ногами,
Другой - когда ногами отходил.

И вот лежит - какие упованья?
Пропитан перегаром и тоской.
Ужели крестим ради отпеванья?
Ужели - со святыми упокой?

За упокой обязан помолиться,
Покой раба…
Но как назвать Твоим?
Петь со святыми - вовсе поглумиться…
Не часто ли подобное творим?

Прости, Господь, и нас за отпеванье
Того, кто был при жизни мертвецом,
Когда молитва - словно поруганье,
Когда священник смотрится лжецом.

Не отпевать? Сего не говорили,
Но «со святыми» можно опускать:
И богоборцев тоже ведь крестили,
Зачем же так святых уничижать?

Зов совести все глуше, глуше,
Забыты напрочь Небеса.
Кто нынче борется за души -
Идет борьба за голоса.

Количество определяет!
Такое тоже может быть,
Когда его объединяет
Желанье Родине служить.

А если нет - тогда разбродье,
Вранье, разруха, как сейчас…
Глас Божий слышится в народе,
Когда он слышит Божий глас.

И второе тоже:
Души не пачкают лестью
Истинные сыновья.
Если Россия в безчестье -
Что там известность твоя!

Все за Отчизну в ответе,
Всем за нее воздадут.
Если кругом лихолетье -
Что наш покой и уют!

Продано русское поле,
Нет земледельцу житья!
Если Россия в неволе -
Что мне свобода моя!

+


_____________________________________________________________________________________________________________________

Тарас Гнедый
Преподобномученик архимандрит Кронид (Любимов)

Быль.

www.christian-spirit.ru/v110/110-13.htm


В назидание всем верующим предложу, други мои, вам дивную повесть и поучительный пример непоколебимой твердой веры храброго казака Тараса Гнедого, который турками был взят в плен и брошен в темную яму.

...Три года не видел он света Божиего, три года не слыхал человеческого голоса. Сгнила под ним солома, на которой он лежал, тело кусками отваливалось от костей, но не сгнили лютые кандалы, в которые закованы были его руки и ноги... Но не поддалось казацкое сердце! Не знает Тарас, когда день, когда ночь, светит ли еще на земле солнце людям Божиим или не светит. И подолгу молится он Всевышнему: «Господи, возьми душу мою, довольно уже мучений, довольно кары! Господи, спаси меня!» И думы его пробивают толстые каменные стены ямы и несутся через море к Днепру, а оттуда – в Сечь, к казацкой «громаде». Что там делается? Знают ли братья, где мучится казак Тарас Гнедый?.. Не знают того братья... Три года мучится душа христианская.

А над его ямой, в палатах, убранных золотом, веселится гордый турецкий паша. У него богатство и роскошь, и все, что только душа его пожелает. А в сердце гнездится ненависть ко всему христианскому, православному. Отчего же ненависть? Оттого, что паша – отступник. Когда-то и его крестили в Святой Церкви, когда-то и он молился Богу, и он на коленях стоял в храме Божием. Давно это было, но паша вспоминает о былом каждую ночь, потому что диавол мучит его душу. И нет ему покоя, гордому паше. И вспоминается ему, как он парнем попал некогда в турецкую неволю и при первых же муках не выдержал, но упал к ногам мучителей и стал целовать их поганые следы. «Собака, – кричал турок, толкая его ногой, – отрекись от своей веры и будешь жить!» И он продал веру Православную, обмотал чалмой свою голову и стал неверным. Быстро проходили годы. Наряду с турками сражался он против христиан. Однажды ему удалось вырезать несколько угорских вельмож и возвратиться домой с награбленным богатством. На чужие деньги купил он себе и палаты, и чины.

Давно это было. Богатство его возросло втрое, но за деньги не купил он одного – спокойствия совести. День как день, а настанет ночь – о, страшны сновидения нашего паши! Ни имущество, ни чины не тешат его. Так сам себя наказывает изменник Святой Христианской Церкви, Православной веры. И некому на это пожаловаться, не у кого искать утешения, отрады...
Однажды паша гулял в саду, и почудилось ему, что он слышит стон, несущийся из-под земли. Позвав раба, он спросил: «Что это за стон под землей?» Раб пал ниц пред пашой и сказал: «Это стонет уже третий год казак Гнедый, скованный цепями, не видящий света Божиего». Тотчас просияло лицо паши; видно было, что какая-то мысль озарила его голову. «Гей! Приведите ко мне наверх этого казака-невольника», – крикнул он.

Снова ударил раб челом о землю и скрылся. Через минуту заскрипели тяжелые двери ямы; крысы, терзавшие уже тело скованного невольника, тотчас разбежались по углам. Казак поднял голову и не поверил своим глазам. Рабы отбили от стены кандалы и приказали ему идти за ними. Но не в силах был двигаться наш казак Гнедый: на руках вынесли его из ямы и понесли к паше в палаты. Увидел Гнедый свет Божий, и встрепенулось его сердце. И упал он на колени, а паша думал, что невольник просит его о помиловании. Но нет, казак поднял руки с тяжелыми цепями и перекрестился, затем громко стал благодарить Господа, сподобившего увидеть еще ясное солнышко и день Божий, хотя и в неволе, хотя и в стране поганых.

–Ты кто такой? – спросил его паша.

– Я – христианин, сын Святой Православной Церкви, казак, давший клятву защищать святую правду.

– Когда попал в неволю? – спросил паша, и каждое его слово слуги переводили на русский язык.

– Не знаю числа дням моей неволи, – ответил казак.

– Проси меня о чем хочешь, и я облегчу твою неволю.

На это казак ответил:
– Нет, о чем мне просить тебя? Впрочем, когда хочешь сделать милость, позволь мне достать два куска дерева, из них я сделаю себе знак креста и буду молиться Богу в моей темной яме.

Черная туча покрыла лицо паши. Тотчас крикнул он своим рабам:
– Возьмите его, выкупайте его тело, натрите целебными мазями, оденьте в дорогую, мягкую одежду и кормите его наилучшими яствами; пусть будет он для вас как самый дорогой гость.
На руках вынесли невольники казака Гнедого. Спали с рук его кандалы, вместо них появились шелк и золото. Розовой водой омывали ноги его и падали пред ним на лицо свое. А казак никак не мог понять, откуда взялась в сердце нехристя такая к нему милость. Однако же в сердце христианском родилась любовь и благодарность к паше за то, что он хоть и неверный, а все же вывел из ямы казацкую душу.

Каждый день паша звал к себе казака Гнедого, и тот рассказывал ему о родных сторонах, о Русской земле, а паша слушал, понурив голову, хотя ничем не выдавал себя, что и он знает эти стороны, что он был когда-то христианином. Но однажды паша не выдержал. Невольно перебил он рассказ старого казака и сказал тихо: «Знаю, знаю это место, там я родился, там меня крестили, там и хотел жениться...»

– Как? Ты изменник, отступник от веры?! – воскликнул казак Гнедый, и огнем зажглись его глаза. – О, Боже христианский, и я ел хлеб того, кто продал святую Христианскую Православную веру!
И в ту же минуту сорвал с шеи своей золотую цепь, разорвал на себе шелковую одежду и бросил все к ногам паши.

– Кинь меня снова в яму, прикажи отрубить мне голову. С изменником мне не жить вместе. Пропади ты, что запродал святую Русскую веру!..

– Собака, – заскрежетал паша зубами, – так ты вот что говоришь?! Хорошо, завтра в мучениях и ты перейдешь в мою настоящую веру!

– О, никогда! Скорее перенесу тысячу огней, скорее тысячу мучений, но от веры святой своей Православной никогда не отрекусь!

Паша позвал слуг:
– Гей, наложите на него тройные оковы, киньте его в наистрашнейшую яму, а завтра десять палачей должны быть готовы для него!

Плачет, рыдает в темной яме казак Гнедый – не о том, что оставил золото и достатки, не о том, что его ждут муки и позорная смерть, а о том, что пришлось ему несколько дней жить вместе с изменником, с предателем веры и есть его хлеб.
– Прости, Боже, прости грех, содеянный в неведении души!

И рыдает, плачет далее о том, что на Русской земле родился выродок, иуда, продавший святую веру.
– О, Боже, пошли мне муки всего света, но сохрани мир христианский от иуд, не попусти, чтобы от русской женщины родился на свет такой предатель и изменник святой веры Православной!

Заскрипели двери ямы. Это, вероятно, идут палачи, чтобы повести на мучения праведного казака...
Нет, не палачи это, а сам паша, владетель жизни многих людей, тревожно проходит к скованному невольнику.
– Брат, умилосердись, – говорит он, – помилуй и себя, и меня. Завтра прими мою веру, и я тебя сделаю господином половины моего имения.

– Отойди от меня, сатана! Отойди, иуда, что продал святую веру Православную! Проклято чрево, родившее тебя, изменника!

– Казаче, не говори так, нет уже лет моих, некогда мне уже думать о давней вере. Однако мне жаль тебя. Ты рассказами своими напомнил мне о давних временах. Не хочу я умерщвлять тебя, завтра на суде ты для вида прими нашу веру, и я наделю тебя всяким добром и освобожу, поедешь к себе домой, на Русь, к своим…

Казак не слушал этих слов, но молился Богу, чтобы Он скорее послал ему смерть.
– У меня в соседнем замке содержится в неволе двести христиан; если ты примешь нашу веру, я отпущу и их, а если нет, то все лягут костьми в самых страшных мучениях!

– О, если бы я знал, что весь свет пропадет, что погибнет Сечь и в развалины обратятся церкви Божии, то и тогда не продал бы своей веры Православной! Пусть гибнут братья, – будет больше мучеников, зато больше не будет изменников!

– Если и этого не хочешь, то слушай: я все-таки хочу спасти тебя. Завтра припади к ногам моим, и я отложу суд до другого дня, а там все устрою, чтобы ты мог сбежать.

– Не дождешься, иуда, чтобы христианин, православный служитель Бога, припал к ногам того, кто продал святую веру Православную!

– Так?.. Ну, посмотрим! – неистово вскричал паша.
И снова диавол овладел всем сердцем его. Через минуту двери тюрьмы захлопнулись.
И слышен был лишь шепот святой молитвы, с которой готовился на смерть старый узник, казак Гнедый.

На огне жарили тело казака Гнедого. Живьем разрывали его на части. А он громко молился:
– Господи, сохрани и укрепи святую веру Православную! Господи, спаси ее от злых наветов! Господи, пусть каждый русский человек душу свою положит за святую веру, за Святую Русскую Церковь!..
И предал казак Гнедый душу свою Богу в страшных мучениях, а на Небе к числу мучеников присоединилась еще одна душа, и в книгу угодников Божиих и покровителей русского народа Ангел Господень вписал новое имя – Тарас.

В ту самую ночь в палатах изменника паши совершилось нечто страшное: паша наложил на себя руки – повесился.
Так закончилась эта история. Теперь позвольте мне присоединить одно слово от себя.
О, если бы все изменники, отрекшиеся от Святой Русской Церкви и нашей Православной веры, могли слышать этот простой рассказ!
Может быть, они поняли бы, как должны мы дорожить нашим драгоценнейшим сокровищем – святой верой, Святой Русской Церковью и православными обрядами.
За эту веру, за эту Церковь тысячи русских людей легли костьми, а ныне сколько предателей топчут их своими ногами! Воистину, казак не был слеп духовно!
О, Господи, укрепи святую Православную веру, помоги Святой Русской Церкви, прославь наше Православие!


«Задонский паломник».
№ 52, 2006 г.



«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 18-10-2009 04:51
Автор            TC RE: Простые истории...
Sanegga
Пользователь

Avatar пользователя

Сообщений: 762
Зарегистрирован: 21.11.07
Опубликовано 16-05-2009 19:18
Священник Ярослав Шипов

РАЗВЕ МАЛЬЧИК ВИНОВАТ?..



Немолодой московский батюшка в доверительной беседе признался, что до крайности не любит вопрос, которым его время от времени умучивают разные малознакомые люди - не любит, потому что не понимает: о русском национализме и недобром отношении к иноплеменникам.

- У меня, - говорит, - на приходе кого только нет: все народности бывшей державы, а также эфиоп, финн, татарин и кореянка...
У вас кореянки нет?

- Кореянки нет, зато есть англичанин и новозеландка.

- А новозеландка, - какого она рода-племени?

- Кто ж ее знает, - говорю, - новозеландского, наверное...

- Да такая существует ли - специальная новозеландская нация?

- Точно сказать не могу, но - имеют право.

- В общем-то, да.
Однако речь о другом: мы ведь заняты не выяснением национальности, а спасением души, которая по природе своей, как известно, христианка...
А тут некоторые пристают: почему вы к нам плохо относитесь, почему гоните и преследуете...

- Ну, это, наверное, не кореянка.

- Нет, конечно.

- Думаю, что и не эфиоп.

- Разумеется.
И вот недавно, когда какой-то клещ впился в меня со своими антирусскими обвинениями, вспомнилась вдруг одна история из моего детства...
Даже не история, собственно, а так - две картиночки. И все словно высветилось - весь этот проклятый вопрос, и видно стало, что он - ложь, и на самом-то деле все не так, все - наоборот!
- И батюшка взялся излагать историю в "две картиночки".

Началось с того, что отец будущего священника - офицер-фронтовик выиграл по облигации десять тысяч. И купил пианино. Очень уж ему хотелось, чтобы сын стал музыкантом.

Учительница попалась серьезная и обстоятельная, и дело пошло на лад. Наконец, был экзамен в музыкальной школе при консерватории: мальчик выдержал его вполне достойно - об этом единодушно говорили все преподаватели.
А потом отца пригласили побеседовать "о будущем юного дарования". В подробности этого разговора ребенка не посвящали, однако ночью сквозь сон он слышал, как отец рассказывал матери:

- Всех родственников до седьмого колена перечислил: и своих, и твоих, - не годимся...

- Почему? - недоумевала мать.

- Потому что русские! - раздраженно объяснил отец.

- Тише ты, тише: разбудишь...

- Где они были, когда шла война? Пятый Украинский фронт. Ташкентское направление?..
(пояснение - так раньше невесело смеялись над бумажными "героями", так как небыло на самом деле пятого фронта, а в хлебном Ташкенте отсиживались многие из тех кто прятался от войны, а после войны вдруг оказалиь с боевыми орденами и "боевыми заслугами")

А теперь командуют: русским в музыку ходу нет...

Такой была первая "картиночка".
Затем мальчика приняли в обычную музыкальную школу. Дела его шли столь успешно, что за два года до выпуска преподавательница сказала: "Тебе здесь делать уже нечего".
И на ближайшем концерте известной пианистки, с которой школьная преподавательница была в недальнем родстве, случилась вторая "картиночка", мало чем отличающаяся от первой.
В антракте отрока привели в консерваторскую артистическую, он что-то сыграл, и пианистка удивленно промолвила: "Интересный мальчик, оч-чень интересный". Потом музыкантши остались поговорить, а ученик ждал за дверью.

Концерт известной пианистки они недослушали: преподавательница, выбежав из артистической, взяла его за руку и потащила по лестнице к выходу.

- "Не наш", видите ли, "не наш", - разгневанно повторяла она. - Нельзя же зарывать талант в землю?
Разве мальчик виноват, что родился русским?

Батюшка сказал, что поначалу повторял эту строчку, словно стишок: "Разве мальчик виноват, что родился русским?".
А потом забыл...

Вскоре после этого разговора у преподавательницы возникли сложности на работе, пришлось оставить учеников и перейти в какую-то подмосковную школу.
Музыкальная карьера "оч-чень интересного мальчика" бесславно закончилась.

- Так кто же кого притеснял и зажимал? - смеялся батюшка.
- Кто кому не давал ходу?..
На самом-то деле все наоборот! - и простодушно изумлялся:
- Разве мальчик виноват, что родился русским?


______________________________________________________________________________________



Потрясающие православные песнопения в исполнении сербской певицы Дивны Любоевич.
Очень советую.

Мелодии и слова именно те, которые поются во всех православных храмах.



http://narod.ru/disk/15273084000/01_Aksion_Estin.mp3.html


http://narod.ru/disk/15273154000/02_Hristos_Anesti.mp3.html


http://narod.ru/disk/15273098000/03_Dostojno_Jest.mp3.html


http://narod.ru/disk/15273107000/04_Kirie_Eleison.mp3.html



мужское исполнение:


http://narod.ru/disk/15273723000/02%20%D0%B2%D0%B0%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D0%BC.mp3.html


http://narod.ru/disk/15273627000/01-%20%D0%A6%D0%B0%D1%80%D1%8E%20%D0%9D%D0%B5%D0%B1%D0%B5%D1%81%D0%BD%D1%8B%D0%B9.mp3.html


http://narod.ru/disk/15273757000/03%20sreten-07.mp3.html


http://narod.ru/disk/15273782000/04%20sreten-02.mp3.html


«Народ, не имеющий национального самосознания – есть навоз, на котором произрастают другие народы»
(П.А. Столыпин)

Sanegga присоединил изображение:


Изменил(а) Sanegga, 29-11-2010 02:11
Лариса Табаринцева
Перейти на форум:





|© 2001-2010 Copyrighted by Усть-Кут.RU

22,117,527 уникальных посетителей
РEKЛAMA
.
   

.::..::.